Наше молчание нарушила я.
— Почему вы помогаете? — спросила я.
— Не помогаю. Прощаюсь, вы показались мне интересной. Так что я не смог себе отказать. — он высыпал на стол горсть медных монет. — Этого хватит на извозчика.
— А дальше?
— Дальше умрите в канаве или найдите работу. Мне все равно.
— Ваше имя? — спросила я, вытирая рот рукавом.
— Вам это не нужно.
Он встал, поправил цилиндр и направился к выходу. Я вскочила, опрокинув скамью:
— Подождите! Хотя бы скажите, как вас зовут!
Он обернулся на пороге. В его глазах мелькнуло что-то вроде презрения.
— Зачем? Чтобы вы молились на меня, как на святого? Вы — случайность. Я — случайная милостыня. Забудьте.
Дверь захлопнулась.
---
Улицы опустели. Фонари, заправленные маслом, бросали желтоватые пятна света. Я шла вдоль канала, кутаясь в кофту. Монеты звенели в кармане, но страх заглушал голод.
«Извозчик. Как его найти? Как отличить от обычного прохожего?»
— Девушка! — сладкий голос прозвучал из темноты.
Из тени вышла женщина в бархатной шали, с лицом, напоминавшим фарфоровую куклу. Губы — алые, щеки — нарумяненные, но глаза... Глаза были мертвыми.
— Замерзла, голубка? Пойдем, обогреешься.
— Мне нужно на Невский... — прошептала я, но она перебила:
— Невский ночью — смерть. У меня тепло, еда. И работа для таких, как ты.
Ее пальцы сжали мою руку. Я попыталась вырваться, но она засмеялась:
— Ты думаешь, у тебя выбор? Посмотри на себя.
Я посмотрела. Грязные джинсы, порванная кофта, лицо в синяке.
Глава 3. Белый павлин
Глава 3. Белый павлин
Дверь захлопнулась с глухим стуком, словно гробовая крышка, отрезав последнюю нить к свободе. Комната, в которую меня втолкнули, была крошечной, словно каменный мешок. Воздух здесь застоялся, пропитанный запахом сырости, розового масла и чего-то кислого — возможно, старой крови, въевшейся в деревянные половицы. Я прижалась спиной к стене, пытаясь унять дрожь в коленях.
Стены, когда-то алые, как спелая вишня, почернели от времени и копоти. На потолке висела люстра с тремя свечами, их огоньки дрожали, отбрасывая мерцающие тени на облупившуюся штукатурку. В углу стояла кровать с провисшим матрасом, покрытым серой простыней, а у окна — комод с выдвинутыми ящиками, один из которых болтался на единственной петле. Окно, затянутое паутиной, было перекрыто кованой решеткой, узор которой напоминал сплетенные друг с другом змей.
— Новенькая! — Голос за дверью прозвучал резко, как удар хлыста. — Выходи, хозяйка ждет!
Я провела ладонью по лицу, оставив на щеке полосу грязи, смешанной с потом, и потянула ручку. В коридоре, слабо освещенном масляными лампами, стояла Ирина Петровна. Ее фигура, облаченная в бархатное платье цвета запекшейся крови, казалась монолитной, словно высеченной из мрамора. В руке она сжимала тонкий хлыст с серебряным набалдашником, который поблескивал в полутьме.
— Здесь я — закон, — начала она, медленно обходя меня, будто оценивая товар на аукционе. Ее голос, хриплый от многолетнего курения, звучал как скрип несмазанных колес. — Будешь слушаться — проживешь долго. Нет — выкину в Неву, как щенка.
Она резко развернулась, и я последовала за ней по узкому коридору. Стены здесь были увешаны картинами в позолоченных рамах: обнаженные нимфы, томно закатившие глаза, пастушки с румяными щеками, застывшие в неестественных позах. Но краски потрескались, обнажив поддельную роскошь. Из-под слоя позолоты проглядывала плесень, а лица на полотнах казались искаженными гримасой боли.
— Это «Белый павлин», — Ирина Петровна широко раскинула руки, когда мы спустились в холл. Ее тень, удлиненная пламенем канделябра, метнулась по стенам, словно живое существо. — Лучший дом на Петербургской стороне. Здесь бывают графы, купцы, офицеры... Все, у кого есть золото и желание.
Холл, обставленный потертой мебелью в стиле рококо, был заполнен девушками. Одни курили папиросы, облокотившись на мраморный камин, другие чинили кружевные чулки, их пальцы мелькали, будто крылья пойманных птиц. Когда я появилась на лестнице, десятки глаз устремились на меня — пустых, как у фарфоровых кукол, но с искоркой любопытства.
— Смотрите, дикарку привели, — прошипела блондинка в розовом пеньюаре, ее губы, выкрашенные в цвет спелой сливы, искривились в насмешке.
— Молчи, Дуня, — рявкнула Ирина Петровна, ударив хлыстом по перилам. Звон металла заставил всех вздрогнуть. — Вчера тебя купец выгнал за то, что ныла, как сука.
Девушки затихли, опустив глаза. Их наряды, когда-то дорогие, теперь висели мешковато, словно снятые с чужих плеч. Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев поднимается из глубины живота, смешиваясь со страхом. *Они смотрят на меня, как на диковинку. Как на зверя в клетке.*
Ирина Петровна толкнула меня в просторную комнату с малиновыми шторами, за которыми скрывались решетчатые окна. Воздух здесь был густым от запаха ладана и дешевых духов. На стене висел портрет мужчины в генеральском мундире — основателя «Белого павлина», как позже объяснила хозяйка. Его глаза, холодные и пронзительные, словно следили за каждым движением.
— Правила просты, — начала Ирина Петровна, опускаясь в кресло с высокой спинкой, обитое выцветшим бархатом. Она достала из кармана серебряную табакерку, медленно насыпая щепотку нюхательного табака. — Подъем в семь. Завтрак — овсяная каша и чай. С девяти до трех — уроки: танцы, французский, умение слушать. Вечером — гости.
Она говорила спокойно, будто перечисляла расписание пансиона для благородных девиц. Но затем ее голос стал жестче, как заточенный клинок