— Через три дня, — прошептала я, теряя дыхание. — Ночью. Когда Матрёна пойдет считать выручку…
Он кивнул, не прерывая поцелуя. В его кармане уже лежал ключ — копия от потайной двери «Белого павлина».
Возвращаясь в особняк, я смотрела, как закат красит купола в кровавые тона. Петр остался в мастерской, среди своих машин и тайн. Дмитрий ждал за ужином, но все, о чем я могла думать — это холод меди под пальцами и тепло его губ.
«Королева мщения» — шептало отражение в окне экипажа. «Но чья?»
__________________
Привет, вам нравится моя история, вы бы хотели видеть ее продолжение? поделитесь пожалуйста своим мнением в комментариях. И подписывайтесь, чтобы не потеряться
Глава 27. Чёрная метка
Глава 27. Чёрная метка
Дмитрий Волынский
Она вошла в зал «Белого павлина» как буря, завернутая в шелка. Помню каждый звук того вечера: смех пьяных купцов, скрип скрипки, звон бокалов. А потом — тишина. Все замерли, когда она прошла мимо, не опуская глаз. Матрёна цокала языком, толкая её в спину: «Поклонись, дура!». Но Лиза лишь подняла подбородок, и в её взгляде я увидел то, чего не встречал даже в зеркале — презрение. Не к ним. К миру, который смел сделать её вещью.
Я сидел в углу, прикрыв лицо газетой, но следил за каждым движением. Платье, слишком простое для борделя, облегало её как вторая кожа. Волосы, собранные в спешке, рассыпались медными прядями по плечам. А глаза… Чёрные, как угли после пожара. Они горели. Не тусклым огнём отчаяния, а яростным пламенем, готовым спалить всё вокруг. Когда она подошла к моему столику, неся вино, я схватил её за запястье.
— Как тебя зовут? — спросил, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс. Быстро. Как у загнанного зверя.
— Лизетта, ваше сиятельство, — ответила она, но в голосе не было подобострастия. Только вызов.
Я отпустил её, сжав кулак. В тот момент понял: она либо убьёт меня, либо я убью за неё всех.
Позже, ночью, я вернулся. Матрёна, хищно ухмыляясь, повела меня к её комнате. «Свежая, ваше сиятельство. Только сегодня начала». Но когда я вошёл, Лиза стояла у окна с ножницей в руке. Не для меня — для себя. Лезвие прижато к горлу.
— Выходи, — сказала я ей.
Она не шелохнулась. Глаза — всё те же угли.
«— Убей их всех, и я твоя.» - кричат они мне
Смех вырвался из меня сам — низкий, беззвучный, как удушье. Я бросил кошелек с золотом на пол:
— Это задаток.
С тех пор я стал приходить каждую неделю. Не трогал её. Просто сидел, наблюдая, как она шьёт, читает, тушит свечи долгими ночами. Иногда спрашивал о книгах. Она отвечала односложно, но однажды, когда я упомянул Бодлера, её пальцы дрогнули.
— «Цветы Зла» — манифест слабаков, — солгал я, чтобы спровоцировать.
— А вы читали хоть строчку? — она вскинула голову, и впервые голос дрогнул не от страха. От гнева.
Я принёс ей книгу на следующее утро. С тех пор мы спорили о поэзии, о революции, о Боге. Она кричала, бросала в меня бокалами, называла циником. А я… я впитывал каждый её жест как опиум.
Были ночи, когда я лежал в своей постели, представляя, как срываю с неё платья. Как впиваюсь зубами в её шею, пока она не закричит — не от боли, а от того же безумия, что пожирает меня.
Я мечтал сломать её, чтобы собрать заново — преданной, покорной, моей. Но каждый раз, встречая её взгляд, понимал: сломаю — убью. А я не мог допустить, чтобы этот огонь погас.
Однажды Николай, смеясь, спросил за картами:
— Что ты нашёл в этой шлюхе? Красота — дюжинная. Нрав — скверный.
Я всадил нож в стол в сантиметре от его пальцев:
— Следующий — в твой язык.
Он знал. Знает до сих пор. Именно поэтому отправил её на каторгу. Чтобы я почувствовал ту же боль, что и когда потерял Анастасию.
Когда Матрёна сообщила, что Лиза арестована, я выбил дверь в кабинет брата.
— Отпусти её. Это между нами.
Николай поправил манжету, улыбаясь:
— Слишком поздно. Она уже в тюремной карете. Но не волнуйся… — он подошёл вплотную, — когда её повесят, я пришлю тебе прядь волос.
Я не помню, как вытащил пистолет. Помню только запах пороха и его крик, когда пуля пробила плечо. В ту ночь я стал предателем. Для семьи. Для империи. Для всего, чему поклялся служить.
Теперь она здесь. В моём доме. В комнате, которую я приготовил ещё год назад — книги, которые она любит, платья, сотканные словно из ночи. Иногда я стою под дверью, слушая, как она перелистывает страницы. Как шепчет стихи, которые мы когда-то обсуждали.