Сегодня утром застал её спящей в библиотеке. Голова на столе, волосы в чернилах. Я накрыл её плечи шалью, и она вздрогнула.
— Не бойся, — прошептал я, хотя сам боялся. Боялся, что она увидит дрожь в моих руках.
— Я не боюсь вас, — она отстранилась, но не ушла.
Она никогда не благодарит. Не улыбается. Но сегодня, когда я принёс ей кофе, наши пальцы случайно соприкоснулись. Она не отдернула руку.
Я сидел в своем кабинете, перебирая отчеты о поставках угля, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что даже массивный дубовый стол дрогнул.
На пороге стоял Алексей, его обычно бесстрастное лицо было искажено гримасой ярости. В руке он сжимал смятый листок бумаги, словно вырвал его из чьих-то рук.
— Матрёна подписала ей смертный приговор, — выдохнул он, швыряя листок передо мной. — Завтра. Склад у старой пристани.
Бумага скользнула по полированной поверхности, и я успел разглядеть знакомый почерк — корявые буквы, будто выведенные дрожащей рукой. «Лизетта. Полночь. Чистка. Оплата внесена». Внизу — печать «Белого павлина», стилизованная под павлиний хвост.
Сердце сжалось, будто гиря упала в грудь. Я знал, что рано или поздно Матрёна попытается избавиться от Елизаветы. Такие, как она, не терпят тех, кто выходит из-под контроля. Но чтобы так быстро...
Всего неделя прошла с тех пор, как я видел её в последний раз — стоящей у окна в золотом зале, с глазами, полными холодного вызова. Она отказалась от моей помощи тогда. Отказалась бежать.
— Откуда? — спросил я, сминая листок в кулаке. Чернила расплылись, превратив слова в кровавые пятна.
— Степан подкупил горничную. Та слышала, как Матрёна договаривалась с Кукольником.
— Алексей нервно провел рукой по эфесу шпаги. — Тот взял аванс. Половину — сейчас, остальное после... — Он не договорил, но мы оба понимали, что означает «после».
Кукольник. Призрак петербургских трущоб. Говорили, он начинал как палач при старом градоначальнике, а потом ушел в свободное плавание. Его услугами пользовались те, кому нужны были не просто убийства, а спектакли.
Он любил оставлять подсказки — отрезанный палец в кармане врага, куклу в окровавленном платье на пороге. Матрёна выбрала его не случайно. Это было послание:
«Смотрите, что происходит с теми, кто смеет бунтовать».
Я встал, откинув стул. За окном сгущались сумерки, окрашивая Неву в свинцовый цвет. До полуночи оставалось шесть часов.
— Собирай людей. Тихо. Тех, кому доверяешь. — Я достал из ящика стола браунинг, проверяя обойму. Шесть патронов. На всякий случай сунул в карман ещё одну обойму и складной нож с рукоятью из слоновой кости — подарок отца на шестнадцатилетие.
«Для ближнего боя», — сказал он тогда. Я впервые пожалел, что не носил его с собой всё это время.
Алексей кивнул и исчез, его шаги поспешно затихли в коридоре. Я подошел к окну, глядя на огни города, которые зажигались один за другим, будто звёзды, падающие в чёрную воду. Где-то там, среди этого моря теней, была она. Одна. Не подозревающая, что часы уже тикают.
Мы встретились у Конюшенного моста — я, Алексей и пятеро мужчин в чёрных плащах, лица которых скрывали высокие воротники. Среди них был Степан — бывший унтер-офицер с лицом, изрытым оспинами, и руками, привыкшими ломать кости. О
н кивнул мне, держа в руках обрез с привязанным к стволу ножом — гибрид, который он называл «вдоводел».
— Там четверо, — прошептал Алексей, разворачивая на ладони мелко нарисованный план. — Двое у ворот, один на крыше, ещё один внутри. Сам Кукольник появится ближе к полуночи. С ним... — Он замолчал, переглянувшись со Степаном.
— С ним ребёнок, — выдавил Степан, сплёвывая под ноги. — Мальчишка. Видал его раньше — Ванькой зовут. Кукольник берёт их с улицы, учит ремеслу. Говорят, тот уже на двух «работах» побывал.
Меня передёрнуло. Дети-убийцы. Из всех гадостей, которые породил этот город, эта была самой отвратительной.
— Мальчика берём живым, — сказал я твёрдо. — Стрелять только в крайнем случае.
Степан хмыкнул, но кивнул. Алексей достал из кармана флягу, сделал глоток и передал по кругу. Я отказался — мне нужно было трезвое мышление.
Мы двинулись вдоль набережной, сливаясь с тенями. Туман поднимался от реки, обволакивая всё плотной пеленой. Где-то вдали кричала чайка — резко, тревожно.
Склад оказался старым кирпичным зданием с облупившейся краской. Окна первого этажа были заколочены досками, на крыше виднелась фигура с ружьём. Я прижался к стене соседнего дома, ощущая холод кирпичей сквозь тонкую ткань рубашки.