Комната взорвалась хаосом. Алексей и Степан ворвались сзади, сбивая с ног второго маскера. Я бросился к Елизавете, прикрывая её собой, понимая, что не успеваю. Выстрел грянул слева — Матрёна стреляла из крошечного пистолета, спрятанного в складках платья. Пуля пробила люстру, и дождь хрустальных осколков обрушился на нас.
— Вниз! — я крикнул Елизавете, надеясь, что она услышит. Но вновь прозвучал выстрел, и я замер.
______________________
Буду рада видевт ваши звезды и комментарии. Подписывайтесь, чтобы не потеряться)
Глава 28. Игра с огнем
Глава 28. Игра с огнем
Воздух в мастерской Петра все еще пах скипидаром и металлом, но теперь этот запах казался мне почти родным. Каждый угол этого помещения хранил следы бессонных ночей: стопки испачканных чертежей, банки с засохшей краской, медные шестерни, разбросанные по полу, будто осколки механической вселенной.
На стене висели часы с открытым циферблатом, их стрелки замерли на без пяти полночь — Петр когда-то шутил, что время здесь подчиняется только законам физики. Я провела пальцами по резному краю верстака, чувствуя шероховатость дерева, пропитанного маслом и потом.
Поправив складки платья, я ощутила, как холодок от спрятанного в подкладке чертежа касается кожи. Бумага была испещрена петроградскими символами — спиралями, указывающими на скрытые источники энергии, стрелками, пересекающимися в узловых точках.
Петр стоял у мольберта, его пальцы, испачканные в ультрамарине, нервно перебирали кисти с обгрызенными кончиками. На холсте расцветала схема механизма, напоминавшего крылья стрекозы — тонкие, почти прозрачные, с сетью жилок, превращенных в медные проводники.
— Это не просто огонь, — прошептал он, проводя линию киноварью. — Это очищение. Каждая искра будет питаться их грехами.
Я кивнула, вспоминая, как неделю назад нашли тело Анисьи в канаве за городом. Ее пальцы были сломаны, а на груди выжжен символ «Белого павлина» — стилизованное перо, обвитое змеей. Петр тогда молча заперся в мастерской на трое суток, а после показал мне чертеж, пахнущий безумием и надеждой.
— Ты уверена, что хочешь идти к нему сейчас? — Петр не отрывал взгляда от схемы, но я слышала, как треснула кисть в его сжатой ладони. — Волынский... Он не тот, кому стоит доверять. Его семья десятилетиями плела паутину от дворца до трущоб.
Я затянула шнуровку корсета потуже, стальные ребра впились в ребра, превращая дыхание в мелкие жадные глотки. В треснувшем зеркале отражалась Лизетта — кукла с фарфоровой кожей и глазами, подведенными сурьмой до неестественного блеска.
Но под слоем свинцовых белил пряталась Лиза. Та, что несколько месяцев назад ела крыс в подвале «Павлина», пока Матрёна не заметила ее способность привлекать богатых гостей.
— Доверять здесь некому, — ответила я, вплетая в высокую прическу тонкий нож с перламутровой ручкой. Лезвие, смазанное ядом беладонны, скользнуло между прядей, как холодный поцелуй смерти. — Но если Дмитрий решит предать...
Петр обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего сжалось горло. Не страх — скорее, боль человека, видевшего слишком много предательств.
— Тогда возвращайся. Здесь... — он махнул рукой, сбив банку с олифой. Золотистая лужа поползла по полу, впитываясь в трещины между досками. — Здесь всегда будет твой угол.
Убежище. Слово звенело горькой насмешкой. В Петербурге убежищ не было — только клетки с позолоченными прутьями, где за васильковыми обоями скрывались слуховые трубки, а в позолоченных рамах зеркал прятались глазки соглядатаев.
Экипаж Дмитрия ждал у подъезда, запряженный парой вороных с ноздрями, красными от мороза. Кучер, угрюмый детина с лицом, изрытым оспинами, кивнул мне, приоткрывая дверцу с гербом Волынских — двуглавым орлом, терзающим змею.
Я забралась внутрь, шёлк платья зашуршал, словно сотня шепчущих голосов предупреждала об опасности.
— В особняк на Английской набережной, — приказала я, откидываясь на кожаную подушку, пропитанную запахом дорогого табака и чего-то химически-сладкого — возможно, цианида.
Город проплывал за окном, как декорации дешёвого спектакля. Фонарщики, словно ночные жрецы, зажигали газовые рожки, их пламя дрожало в стеклянных колпаках. Прохожие — чиновники в бобровых воротниках, торговки с обмороженными щеками, офицеры с пустыми глазами — спешили по своим делам, не подозревая, что под мостовой, под тонким слоем снега и приличий, кишит гниль.
Я прикрыла глаза, вспоминая, как Петр, чиня сломанный автомат для Матрёны, бормотал:
«Они превратили нас в шестерни своей машины. Но даже у механизма есть слабое звено».