Экипаж резко дёрнулся, вырвав меня из полудрёмы. Я вскрикнула, ударившись плечом о медную ручку двери. Снаружи донесся дикий лошадиный храп, крик «Держи!», звон клинков. Сердце забилось в такт скачущей крови — не страх, нет, это был восторг хищника, учуявшего бой. Рука сама потянулась к причёске, к спрятанному лезвию.
— Выходи, сука бархатная! — Дверцу рванули на себя, петли взвыли от натуги. Передо мной стоял мужчина в чёрной полумаске из лакированной кожи, в руке — пистолет с причудливо изогнутым стволом, словно скопированный с османских аркебуз.
За его спиной мелькнули ещё двое: один держал под уздцы взмыленных лошадей, другой приставил штык-нож к горлу кучера, распластанного в грязи с окровавленным виском.
— Матрёна передаёт привет, — прорычал маскер, хватая меня за руку. Его пальцы, обтянутые замшей, впились в запястье, как стальные тиски.
Я пнула его в пах каблуком-стилетом, услышав хруст, будто раздавила стеклянную колбу. Вырвавшись, бросилась бежать, шлейф платья захлестывал ноги, как предательские путы.
Шум города — крики разносчиков, скрип флюгеров, ржание лошадей — сливался в оглушительный гул. Переулок вонял помоями и страхом, крысы с писком разбегались из-под ног. Где-то позади хрипел маскер:
— Лови её! Хозяин обещал двойную плату за живьём!
Нож в волосах жёг кожу, будто жаждал крови. Свернув за угол, я прижалась к мокрой от подтаявшего снега стене. Сердце колотилось, выбивая в висках ритм похоронного марша. Шаги приближались, дробные, торопливые.
— Вот ты где, пташка... — Маскер появился из темноты, пистолет нацелен мне в грудь. В прорези маски сверкали глаза — голубые, почти детские, не сочетающиеся с грубым голосом.
Я рванула нож из прически, лезвие блеснуло в тусклом свете фонаря. Он засмеялся, звук словно исходил из железного горла, и отбил удар рукоятью пистолета. Боль пронзила запястье, нож со звоном упал в лужу.
— Дерзкая... — Он прижал меня к стене, дыхание пахло луком и дешёвой водкой. — Матрёна хочет, чтоб ты помучилась. Но я...
Его слова оборвал хлопок, похожий на лопнувший воздушный шар. Маскер рухнул на колени, хватая ртом воздух, из дыры в маске сочилась алая пена. Из темноты вышел второй нападавший, дымящийся пистолет в руке — миниатюрный, с гравировкой в виде павлиньих перьев.
— Идиот, — проворчал убийца, толкая тело сапогом. — Нам приказали доставить целой.
Меня скрутили верёвкой, пропитанной смолой, заткнули рот тряпкой, пахнущей плесенью и кровью. Повозка тронулась, солома впивалась в лицо, но физическая боль меркла перед яростью. Снова. Снова они тащат меня в этот ад кружев и пыток.
«Белый павлин» встретил меня запахом ладана и страха. Те же алые шторы, впитывающие крики, те же портреты девушек с глазами, в которых погасли звёзды. Но теперь в воздухе висела иная тишина — предсмертный хрип заведения, что само стало монстром.
Меня бросили на паркет в Золотом зале. Руки онемели от верёвки, впивающейся в запястья. Матрёна восседала в троне из красного дерева, попивая вино из бокала с гравировкой «С.П.Б. 1812». Ее лицо, замазанное свинцовыми белилами, напоминало погребальную маску.
— Лизетта, жемчужина моя, — она протянула руку, рубин на пальце вспыхнул, как капля крови. — Как низко ты пала, променяв шелка на грязные чертежишко.
Я плюнула. Слюна попала на атласный шлейф, расшитый серебряными нитями. Матрёна вздрогнула, будто её коснулись раскалённым щипцом для завивки.
— Привяжи её к столбу, — прошипела она охраннику с лицом боксёра-пенсионера. — И созови стадо. Сегодня они увидят, что бывает с непослушными овечками.
Меня приковали к позорному столбу — тому самому, у которого два года назад рыдала Катя, пока турецкий паша щупал её, оценивая товар. Цепи обвили шею, холодный металл жёг хуже огня.
Из коридоров потянулись девушки — Мария с синяком под глазом, Дуня, дрожащая как осиновый лист, Соня с пустым взглядом наркоманки. Их бальные платья, некогда яркие, поблёкли, как крылья мотыльков после дождя.
— Дорогие мои грешницы, — Матрёна встала, разводя руками, будто ангел апокалипсиса.
— Перед вами Иуда в юбке. Та, что хотела предать наш священный дом торговли красотой. Но справедливость — как добрый доктор, она исцелит наше общество.
Она достала из-за корсажа нож с лезвием тоньше паутины — тот самый, что висел под портретом её отца, основателя этого борделя для аристократов.
— Начнём с мизинца. Потом безымянный... — Лезвие коснулось кожи, высвобождая каплю крови. — Пока её рука не станет как у паука.