Первая волна боли ударила в висок, когда сталь впилась в плоть. Я вгрызлась в губу, солёный вкус крови смешался со свинцовым привкусом страха. В зале застонали, кто-то из девушек упала в обморок. Матрёна улыбалась, как ребёнок, рвущий крылья бабочкам.
Дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь морозного воздуха. В проёме стоял Дмитрий, его плащ развевался, как знамя восстания. За спиной маячили тени людей с обезображенными лицами — бывших крепостных, калек, тех, кого общество предпочло забыть.
— Матрёна, — его голос прозвучал тише шепота, но каждая буква резала как бритва. — Ты забыла наше соглашение.
Хозяйка «Павлина» засмеялась, прижимая лезвие к моей сонной артерии.
— О, мой благородный развратник! Ты опоздал. Теперь её душа принадлежит аукциону.
Дмитрий шагнул вперёд, его тень легла на Матрёну, словно саван. Глаза, обычно холодные как невский лёд, пылали.
— Отпусти её. Это не просьба.
Лезвие дрогнуло, оставив на шее тонкую красную нить. В этот момент грянул выстрел. Пуля пробила хрустальную люстру, дождь осколков обрушился вниз. Дмитрий рванулся ко мне, но чья-то фигура опередила его.
Петр, весь в копоти и крови, прикрыл меня своим телом. Вторая пуля вошла ему в плечо, он рухнул на колени, сжимая рану, из которой сочилась тёмная кровь.
— Глупец... — прошептал он, глядя на меня сквозь пелену боли. — Я же... обещал...
Хаос поглотил зал. Дмитрий, фехтуя шпагой с клинком цвета воронёной стали, рубил маскеров. Его люди, вооруженные пистолетами и ножами, схлестнулись с охраной Матрёны. Я рванула цепи, чувствуя, как металл впивается в шею, солёный пот смешивался с кровью.
— Держись! — Дмитрий разрубил замок ударом, от которого клинок согнулся. Подхватив меня на руки, он понёс к выходу, его плащ пах порохом и медью.
Петр лежал в луже крови, пальцы судорожно сжимали окровавленный чертёж. Матрёна, пятясь к потайной двери за портретом, кричала что-то о мести, но её голос тонул в рёве боя.
— Он... — я попыталась вырваться, но Дмитрий прижал меня сильнее.
— Сначала тебя. Потом вернёмся за твоим гениальным сумасшедшим.
Сознание уплывало, как щепка в невском течении. Последнее, что я видела — Матрёну, исчезающую в тёмном проёме. Её смех звенел, как бьющееся стекло, обещая продолжение.
Глава 29. Тайный союз
Глава 29. Тайный союз
Сознание возвращалось обрывками: запах лаванды и йода, скрип половиц под чьими-то шагами, приглушенный шепот за дверью. Я открыла глаза, впиваясь пальцами в шелковое покрывало. Балдахин над кроватью был расшит золотыми павлинами — ироничный подарок судьбы. Шея ныла под плотными бинтами, каждый вдох отзывался болью в ребрах.
— Ты умудряешься выживать, как таракан в щели, — знакомый голос заставила меня вздрогнуть. Петр сидел в кресле у камина, его правая рука была зафиксирована деревянной шиной, но левая ловко вращала блестящую деталь неизвестного механизма.
— Восемь дней бреда, три кризиса... и все ради чего? Чтобы снова полезть в пасть к волкам?
Я попыталась приподняться, но острая боль в боку пригвоздила к постели.
— Где... Николай? — выдохнула я, вспоминая последнее: его испуганное лицо в дверном проеме «Белого павлина», когда охранники Матрёны тащили меня в подвал.
Петр фыркнул, швырнув в огонь окровавленный бинт:
— Твой художник-идиот рыскает по городу, как щенок, потерявший хозяйку. Уверен, уже нарисовал десяток плакатов «Ищу Лизу» с твоим...
— Она проснулась? — дверь распахнулась, впуская Дмитрия. Он был без камзола, рубашка расстегнута, обнажая свежую царапину на ключице. В руках — серебряный поднос с дымящейся чашкой. — Пей. Там полынь и мед — против лихорадки.
Я взяла чашку дрожащими пальцами, заметив, как его взгляд скользнул по моим обнаженным плечам. Петр ехидно хмыкнул:
— Романтик внезапно превратился в сиделку. Что дальше? Будем менять повязки под музыку лютни?
Дмитрий проигнорировал его, придвигая к кровати стул с высокой̆ спинкой̆:
— Матрёна объявила награду за твою голову. Тысяча рублей золотом. Весь город...
— Весь город уже два года знает мою голову в другом контексте, — я с силой поставила чашку, расплескав горькую жидкость на покрывало. — Где Николай? Если он пострадал из-за меня...
Дверь скрипнула, прервав вопрос. На пороге стоял сам Николай, но это был не тот изящный художник, что писал мой портрет при свечах. Его пальто висело лоскутами, волосы слиплись от грязи, а в глазах читалось что-то новое — жесткое, взрослое.
— Лиза... — он сделал шаг вперед, споткнувшись о порог. — Я не знал... Клянусь, я не знал, для чего она использует портреты!