Вместо ответа я сорвала со стены портрет матери Дмитрия, обнажив сейф. Комбинация — дата его первой дуэли — щелкнула под пальцами.
— Как ты... — он замер, увидев папку с печатями.
— Ты говоришь, как будто я не читала твои дневники. — Я разложила бумаги на столе. — Подпись императора, акт передачи собственности... Все здесь. Но...
Дверь распахнулась. Матрёна стояла на пороге, ее улыбка напоминала трещину на фарфоровой кукле.
— Ах, голубушка, — она вошла, закрывая дверь пяткой. — Игра в бумажки? Мило. — Ее веер щелкнул, указывая на документы. — Ты думаешь, эти клочки спасут тебя? Здесь, в России, закон пишется кровью.
Дмитрий шагнул вперед, но я остановила его жестом:
— Крови, говоришь? — я достала из-под оборок платья миниатюрный пистолет с перламутровой рукоятью. — Например, твоей?
Она рассмеялась, обнажив золотые зубы:
— Убьешь меня — и все узнают, чья кровь течет в твоих жилах. Покойный муженек ведь не просто так исчез?
Сердце пропустило удар. Дмитрий взглянул на меня, но я уже нажала на спуск. Выстрел оглушил комнату — пуля пробила портрет над головой Матрёны, осыпав ее седыми волосами пудрой.
— Следующая — между глаз, — перезарядила пистолет, хотя дрожали руки. — Уходи. Сейчас.
Она вышла, не торопясь, оставив за собой шлейф мускуса. Дмитрий схватил меня за плечи:
— Что она имела в виду? Какой муж?
Я отстранилась, собирая документы:
— История для другого раза. Сейчас нам нужно...
Грохот распахнутых дверей прервал меня. В комнату ворвались трое мужчин в масках — «гости» Матрёны с ножами вместо шпаг.
— Документы! — бросился к столу, но я уже прыгнула на люстру.
Хрустальные подвески звякнули, когда я раскачалась и бросилась на ближайшего нападавшего. Мы рухнули на пол, мой каблук впился ему в горло. Второго Дмитрий ударил рукоятью шпаги по виску. Третий выхватил пистолет, но в него впился нож, брошенный из двери — Николай стоял на пороге, бледный, с окровавленным рукавом.
— Ужин... — прошептал он. — Все ждут...
Мы вошли в столовую как ни в чем не бывало. Моя прическа слегка растрепалась, на шлейфе красовалось винное пятно — кровь второго нападавшего. Матрёна сидела во главе стола, разливая суп. Ее глаза метали молнии.
— Дорогие гости! — я подняла бокал, заставляя замолчать шепот. — Позвольте объявить о смене владельца дома «Белый павлин». — Шёпот стал громче. — Все документы заверены, а несогласные... — бросила взгляд на пустующее место генерала, — уже покинули нас.
Крики, звон разбитой посуды, хлопанье дверей — всё смешалось. Матрёна вскочила, опрокинув супницу:
— Шлюха! Ты думаешь, бумажки сделают тебя равной нам?!
Дмитрий выхватил шпагу, но я опередила его. Сорвав с Матрёны диадему, я приставил ее остриё к её горлу:
— Нет. Но они позволят мне сжечь твой ад дотла.
В тишине было слышно, как падает хрустальная слеза с люстры. Первой зааплодировала рыжая девушка-«цветок», затем другие. Матрёна рухнула на стул, вдруг ставшая старой и сморщенной.
Возвращаясь в карету, я смотрела, как особняк Шереметевых исчезает в ночи. Дмитрий молчал, пока я не разорвала тишину:
— Мой муж... Это был Алексей. На одну ночь. Тот, кто дал мне имя и смерть.
Он взял мою руку, снимая окровавленную перчатку:
— И ты убила его.
— Нет. — Я усмехнулась, глядя на шрамы на запястьях. — Он убил себя, когда понял, что полюбил. Как и все мы.
Глава 31. Игра в тени
Глава 31. Игра в тени
Особняк Вертенбергов напоминал позолоченную ловушку. Хрустальные люстры бросали блики на портреты предков с надменными лицами, будто осуждающими каждого, кто осмеливался дышать здесь слишком громко.
Воздух был густ от запаха жасминовых духов и страха — страха быть разоблачённым. Мадам Вертенберг, хозяйка салона, встретила меня у двери, её улыбка напоминала лезвие ножа, прикрытое кружевным платочком.
— Графиня Волынская! — её голос зазвенел, как разбитая фарфоровая чашка. — Мы уже начали бояться, что вы предпочли общество... менее утончённых кругов.
Её взгляд скользнул по моему платью — чёрному бархату с серебряной вышивкой, слишком откровенному для траура, но идеально подходящему для игры. Я позволила губам дрогнуть в полуулыбке:
— Утончённость, мадам, как и вино, требует правильной подачи. А я предпочитаю крепкие напитки.
В толпе засмеялись. Генерал Вертенберг, её муж, стоял у буфета, дрожащей рукой наливая коньяк в бокал. Его мундир, украшенный орденами, сидел на нём мешком, словно сшитый для другого человека.
Когда-то он командовал полком, а теперь боялся собственной тени. Три дня назад в карете за городом он рыдал, умоляя привязать его к сиденью и выпороть за «предательство императора». Его тайна пахла дешёвым вином и позором.