— Клиент заплатил — делай, что скажет. Плачешь — бьешься — наказываю. Сбежишь — найду. Убьешься — выброшу в Неву.
Из складок платья она достала ключ и бросила его мне под ноги. Металл звякнул о паркет, отскочив к стене.
— Комната на третьем этаже. Ужин принесут. Завтра начнешь работать.
— Работать? — мой голос дрогнул, но я выпрямилась, глядя ей в глаза. — Я не собираюсь...
Хлыст свистнул в воздухе, остановившись в сантиметре от моего лица. Запах кожи и металла ударил в ноздри.
— Ты — вещь, — прошипела Ирина Петровна, вставая. Ее тень накрыла меня целиком. — Вещь не спорит. Вещь молчит и служит.
Она повернулась к двери, но замерла, услышав шум за стеной. Чьи-то шаги, прерывистые всхлипы. Дверь распахнулась, и в комнату втолкнули девушку в разорванной сорочке. Ее лицо было залито кровью, волосы спутаны.
— Марфа опять отказала клиенту, — доложил мужчина в косоворотке, скручивая ей руки за спину.
Ирина Петровна вздохнула, будто речь шла о надоевшей мухе. Она махнула хлыстом, и удар обрушился на спину девушки. Та вскрикнула, падая на колени.
— Три дня без еды. В подвал.
Марфу поволокли прочь, а хозяйка обернулась ко мне, улыбаясь.
— Урок поняла?
Возвращаясь в холл, я пыталась не смотреть на девушек. Но их шепот преследовал меня, как наваждение.
— Как звать-то? — рыжая в синем корсете, развалившись на диване, играла веером из павлиньих перьев. Ее глаза, подведенные сурьмой, блестели как у хищницы.
— Лиза.
— Лизавета, — поправила она, щелкнув языком. — Здесь все полными именами. Я — Аграфена.
— Груня, хватит пугать новенькую, — вступилась худенькая девушка с темными кругами под глазами. Ее пальцы, обмотанные бинтами, дрожали, перебирая кружевную ленту. — Я — Соня.
— Сонька-плакса, — фыркнула Аграфена, откидывая волосы с плеча. На ее шее виднелся синяк в форме отпечатка пальцев. — На прошлой неделе из-за нее купец ушел без кошелька.
Соня потупилась, пряча лицо за прядью тусклых волос. Я заметила, как ее губы шевелятся, будто она повторяет молитву.
— А это — Маруся, — Аграфена кивнула на блондинку в розовом, которая пристально разглядывала свои ногти, покрытые трещинами. — Наша звезда. Ей даже цветы дарят.
Маруся подняла голову, и я увидела, что два ее передних зуба сломаны. Она улыбнулась, словно демонстрируя трофеи.
— Не слушай их, — прошептала Соня, когда Аграфена отвернулась. Ее голос дрожал, как лист на ветру. — Выживай как можешь.
Комната на третьем этаже оказалась еще более убогой, чем я предполагала. Пол скрипел под ногами, а из щелей в стенах тянуло холодом. Кровать с металлическим изголовьем, покрытым ржавчиной, стояла у стены. Матрас, истончившийся до состояния тряпки, пах плесенью. На комоде лежала кружка с трещиной, а рядом — гребень с запутавшимися в зубьях волосами.
Я опустилась на край кровати, и пружины застонали, словно живые. В рюкзаке, который Ирина Петровна не удосужилась отобрать, лежали ключи от квартиры, мертвый телефон, паспорт. Я достала его, всматриваясь в свое фото. *Лизавета Сергеевна Ковалева. 1998–...* Даты смерти не было, но теперь я знала — здесь, в этом мире, она появится скоро.
Внезапно дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука с подносом. На нем лежал ломоть черного хлеба и миска мутного супа, где плавали жирные пятна.
— Ужин, — пробормотал детский голос.
Я подошла к двери, но служанка — девочка лет тринадцати в сером платье — уже убегала, ее босые ноги шлепали по деревянным ступеням.
Суп оказался холодным, с привкусом прогорклого масла. Я отодвинула тарелку, подойдя к окну. За решеткой, в сизой дымке вечера, виднелись огни Петербурга — тот самый город, который я знала по экскурсиям и открыткам. Но теперь его шпили и купола казались насмешкой, иллюзией, за которой скрывался ад.
Ночь принесла с собой кошмары. Сначала — шаги в коридоре. Смех, шарканье туфель, звон бокалов. Потом — крик. Женский, пронзительный, наполненный такой болью, что я вцепилась в одеяло, пытаясь заглушить его. — Это Матрена, — сказала Соня, когда я высунула голову в коридор. Она стояла у своей двери, завернувшись в тонкий плед. — Ее сегодня выбрал офицер.
— Почему она кричит?
Соня посмотрела на меня с жалостью, словно я спрашивала, почему идет дождь.
— Потому что он любит, когда кричат.
Дверь в конце коридора распахнулась, и оттуда вывалился мужчина в расстегнутом мундире. Его лицо, красное от хмеля, исказила гримаса удовольствия. За ним, спотыкаясь, вышла Матрена — распухшие губы, кровь на сорочке, глаза, полные слез.
— Еще раз заноешь — придушу, — бросил офицер, швырнув на пол медяк. Монета покатилась под ноги Соне, но та даже не шелохнулась.
Матрена опустилась на колени, собирая окровавленные клочья платья. Ее плечи тряслись, но звуков больше не было — только беззвучные рыдания.
— Не смотри, — Соня потянула меня за рукав обратно в комнату. Ее пальцы были ледяными. — Чем меньше видишь — дольше проживешь.
Я легла, укрывшись тонким одеялом, пропахшим чужим потом. В углу скреблась мышь, ее писк сливался с гулом города за окном. Где-то за стеной играла шарманка — мелодия, знакомый мотив из моего времени. *