Я подошла к нему, позволив шлейфу платья задеть его сапог.
— Ваш супруг рассказывал о вашей коллекции французских гравюр, — прошептала я, поднося к губам бокал с шампанским. — Говорил, вы храните их в секретном ящике под кроватью... Интересно, мадам Вертенберг оценила бы такой вкус?
Он поперхнулся, капля коньяка упала на орден Святой Анны.
— Я... не понимаю, о чём вы...
— О письмах, — наклонилась ближе, чтобы только он услышал. — От той рыжей гувернантки, что работала у вас прошлой зимой. Вы ведь до сих пор храните её локон в медальоне?
Его лицо стало землистым. Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как дрожит его тело:
— Покажите мне гравюры. Сейчас. Или я попрошу мадам Вертенберг оценить вашу... коллекцию.
Он повёл меня по лестнице, его шаги спотыкались о каждую ступень. Кабинет пах старыми книгами и порохом — над камином висели пистолеты времён Отечественной войны. Генерал открыл потайной ящик в столе, вытащив пачку ассигнаций.
— Возьмите... всё. Только... — его голос сорвался.
— И вашу подпись, — достала из складок платья документ — прошение о выделении средств приюту для сирот. — Ваш голос в городской комиссии решит всё.
Он подписал бумагу дрожащей рукой, не глядя. Я медленно расстегнула перчатку, проводя обнажёнными пальцами по его щеке:
— А теперь... встаньте на колени.
Он рухнул на паркет, как подкошенный. Я села на край стола, закинув ногу на ногу. Его глаза, полные стыда и отчаяния, следили за каждым движением, пока я медленно задирала юбки, обнажая чулок с алым шёлковым подвязником.
— Целуйте, — приказала.
Его губы коснулись колена, потом бедра. Вдруг дверь скрипнула — в щели мелькнул глаз служанки. Я рассмеялась, резко оттолкнув его ногой:
— Достаточно. Ваша преданность... трогательна.
Спускаясь в зал, я поймала взгляд мадам Вертенберг. Она что-то шептала подруге, указывая на меня веером. Я улыбнулась ей, как кошка, нашедшая путь в голубятню.
Следующая остановка — особняк княгини Оболенской, где собирались «вольнодумцы». Здесь вместо портретов предков висели картины в стиле рококо: обнажённые наяды, целующиеся пастушки, Венера, попирающая добродетель. Княгиня, худая как жердь, в платье цвета гниющей розы, встретила меня у входа:
— Ах, графиня! Мы как раз обсуждали ваше эссе о свободе воли. Вы утверждаете, что мораль — это цепь, а не ориентир?
— Цепи можно разбить, ориентиры — перерисовать, — ответила я, замечая её мужа. Князь Оболенский, тщедушный человечек в бархатном камзоле, прятался за колонной, потягивая портвейн.
Его пальцы нервно перебирали цепочку карманных часов — подарок любовницы, актрисы из Малого театра.
Я подошла к нему, опершись о мраморный столб.
— Ваша супруга восхищается Руссо, — сказала я, играя с веером. — А вы? Верите, что человек рождён свободным?
— Я... я больше интересуюсь Вольтером, — пробормотал он, краснея.
— Вольтер говорил: «Рай — там, где я». — Моя рука скользнула по его запястью. — А где ваш рай, князь?
Он поперхнулся вином. Я повела его в библиотеку, где пахло старым пергаментом и тайнами. Его дрожащие пальцы потянулись к моей талии, но я остановила их, прижав к полке с книгами.
— Вы же философ, — прошептала я, развязывая шнурок его штанов. — Докажите, что тело — всего лишь сосуд для разума.
Он застонал, когда мои губы коснулись его шеи. Дверь приоткрылась — секретарша княгини подсматривала, прикрыв рот ладонью. Я улыбнулась ей через плечо князя, продолжая двигаться. Пусть видит. Пусть бежит жаловаться.
Когда княгиня ворвалась в комнату с гостями, мы уже заканчивали. Князь, застёгивая штаны, бормотал о «диалектике желания», а я поправляла причёску, глядя в зеркало:
— Ваш муж — гений, княгиня. Он только что доказал, что даже разум нуждается в... физическом доказательстве.
Крик княгини заглушил смех гостей. Я вышла, поправляя перчатку. В кармане лежало её письмо к молодому поэту — тот самый «ориентир», что сломает её репутацию.
Дмитрий ждал у кареты, куря сигару. Его тень, удлинённая фонарём, ложилась на мостовую, как чёрный клинок.
— Ты превращаешься в Матрёну, — бросил он, не глядя. — Только вместо кнута — постель.
Я сорвала с головы шляпку, позволив ветру растрепать волосы.
— Матрёна продавала тела. Я продаю иллюзии. Разница в цене.
Он швырнул сигару, схватив меня за плечи. Его пальцы впились в кожу сквозь ткань:
— Ты играешь с их слабостями, но забываешь — у каждого слабака есть нож за спиной.
— Нож? — я провела пальцем по его губам. — Я предпочитаю яд. Медленный, сладкий, необратимый.