— Сука! Ты... ты... — он рухнул на спинку кресла, глаза закатились.
Я поднялась, вытирая губы его же платком.
— Бумаги, ваше превосходительство. — протянула перо.
Он подписал, даже не читая. Дрожащие буквы «П. Свечин» стали смертным приговором Матрёне.
— На... — он швырнул мне ларец с бриллиантовым перстнем. — Это жене не понравилось.
— Щедро. — Я приколола брошь к корсету, зная, что её украли из казны. — Но вам стоит быть осторожнее. Ваша супруга молится за вашу душу.
Он зарычал, снова потянув меня к себе. На этот раз я позволила ему сорвать платье. Его пальцы оставляли синяки на бёдрах, зубы впивались в плечи, но я смеялась, шепча:
— Вы слабее, чем кажетесь. Матрёна держала вас на коротком поводке, а я... — я перевернула его, прижимая к столу, — я отпущу поводок. И вы побежите... прямо в пропасть.
Он кончил быстро, сдавленно застонав. Его лицо, покрытое потом, напоминало размякший воск.
— Убирайся... — прохрипел он, но рука бессильно упала.
Коридор особняка освещали тусклые свечи. Я шла к выходу, поправляя волосы, когда из тени выплыла фигура в чёрном. Жена Свечина — Анна Петровна — прижала к груди икону, её лицо было бледным, как бумага.
— Вы... — её голос дрожал. — Вы ведь убьёте его?
Я остановилась, рассматривая её. Платье из дешёвого шёлка, стоптанные туфли, глаза, опухшие от слёз.
— Почему вы не сбежите? — спросила я. — У вас есть родные в деревне.
— Он убьёт их. — Она уронила икону, заламывая руки. — Как убил моего отца...
Я подняла икону, вложив её обратно в дрожащие пальцы.
— Молитесь. Молитесь, чтобы завтра он не проснулся — Я прошла мимо, не оборачиваясь. — Или помогите ему не проснуться…
Кабинет Свечина погрузился в мрак — лишь слабый свет луны пробивался сквозь зашторенные окна.
Анна Петровна подошла к столу, где её муж лежал, раскинув руки, как распятый Христос. Его храп прерывался хрипом, губы синели от перепоя.
— Пётр... — её голос звучал как шелест высохших листьев. — Проснись.
Он заворчал, смахнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. Анна схватила графин с водой со стола, её пальцы дрожали.
— Проснись! — выплеснула воду ему в лицо.
Свечин вскочил, спотыкаясь о кресло. Его глаза, мутные от алкоголя, метались по комнате.
— Ты... ты смеешь?! — он замахнулся, но она отпрыгнула, прижавшись к стене с портретами его предков.
— Я больше не боюсь, — прошептала она, и в её голосе вдруг зазвучала сталь. — Ты убил отца. Ты погубил моих детей. Ты... — её рука потянулась к складкам платья, где блеснуло лезвие кухонного ножа.
Свечин фыркнул, шатаясь подошёл ближе:
— Ты? Убить меня? — он засмеялся, жирный смех эхом разнёсся по комнате. — Тряпка! Ничтожество!
Она бросилась на него. Нож вошёл в его бок со звуком рвущейся ткани. Свечин заорал, схватил её за волосы, но Анна, рыча, как загнанный зверь, ударила снова. И снова. Лезвие вонзалось в плоть, кровь брызгала на портреты, на ковёр, на её лицо.
— За мать... За сестру... За всех... — она задыхалась, падая на колени.
Свечин рухнул на пол, хватая ртом воздух. Его пальцы судорожно сжали край стола, оставляя кровавые полосы на полированном дереве.
— Сволочь... — прохрипел он, и кровь хлынула изо рта.
Анна сидела рядом, дрожа всем телом. Нож выпал из её руки, звякнув об пол.
— Боже... — она уставилась на свои окровавленные ладони. — Что я...
В этот момент я наконец покинула поместье.
Улицы Петербурга тонули в утреннем тумане. Я шла к «Белому павлину», сжимая в руке документы. Где-то впереди, за тяжёлыми дверями, Матрёна уже чувствовала, как рушится её империя.
Перстень Свечина давил на палец. Я сняла его, бросив в канаву. Золото — всего лишь мишура. Настоящая власть была в страхе, который я посеяла сегодня.
Но в груди горело не триумфом, а пустотой. Каждый шаг отдавался эхом: «Ты стала ею. Ты стала Матрёной».
У входа в бордель меня ждал Дмитрий. Его глаза метнулись к синякам на моей шее.
— Довольна? — спросил он, но в голосе не было упрёка.
— Нет. — Я прошла мимо, распахивая двери. — Но это только начало.
Внутри пахло ладаном и страхом. Девушки столпились в зале, их глаза — испуганные, надеющиеся, — смотрели на меня.
— С сегодняшнего дня, — я бросила документы на стол, — этот дом принадлежит вам.
Тишина взорвалась плачем, смехом, криками. А я поднялась в кабинет Матрёны, где её кресло уже ждало новой хозяйки.
На столе лежала записка: «Ты выиграла битву. Но война... только начинается. — М.»