— Ведьма! — кричала старуха в платке, тыча в Матрёну костлявым пальцем. — Из-за тебя генеральша мужа зарезала!
— Сама его к себе манила! — заорал парень в рваном пиджаке. — Дьяволица!
Матрёна усмехнулась. Эти же люди неделю назад приносили в «Павлин» своих дочерей, умоляя «устроить на работу». А теперь крестились, будто она принесла чуму.
В толпе мелькнуло знакомое лицо — мэр города, прикрывавшийся шляпой. Их взгляды встретились, и он быстро отвернулся. Трусливая сволочь, — подумала Матрёна. Ещё вчера клялся в дружбе.
— Шагай! — полицейский толкнул её в спину.
Участок встретил её запахом мочи и ржавых решёток. Матрёну бросили в общую камеру с ворами и бродяжками. Женщина в грязном платке, укутанная в дырявую шаль, протянула краюху хлеба:
— Возьми, хозяйка. Ты же нас кормила…
Матрёна отшатнулась. Узнала Фросю — ту, что выгнала год назад за кражу бриллиантов у графа.
— Не надо, — брезгливо сморщилась она. — Не для этого вас нанимала.
Ночь тянулась бесконечно. Сквозь решётку окна лился лунный свет, и Матрёна вспоминала. Как Пётр Свечин впервые привёл её в свой особняк, показал коллекцию редких вин. Как они сидели у камина, и он рассказывал о войне, о том, как убивал «ради чести». Как его пальцы дрожали, когда он признался, что боится старости.
— Ты единственная, кто не врёт мне, — говорил он, наливая ей коньяк.
Теперь его не было. А его жена, та самая «дура беззубая», оказалась способна на большее, чем он думал.
Утром пришёл адвокат — тощий юнец с дрожащими руками.
— Госпожа Свечина требует смертного приговора, — прошептал он, протирая очки. — У неё связи в суде.
Матрёна засмеялась. Смех, хриплый и ломающийся, эхом разнёсся по каменным стенам.
— Смерть? — она наклонилась к решётке. — Я уже умерла, когда открыла этот дом.
Юнец побледнел. Она махнула рукой:
— Скажи им: я всё подпишу. Но пусть оставят девочек. Большинству и восемнадцати нет — сами проверяли.
Когда дверь камеры захлопнулась, Матрёна достала из-под корсета спрятанную ампулу. Цианид, подарок старого аптекаря. «На крайний случай», — говорил он.
Она вертела ампулу в пальцах, вспоминая, как Пётр учил её стрелять из револьвера. Как смеялся, когда она промахнулась по мишени.
— Не бывать этому, — прошептала она и швырнула яд в угол.
Глава 34. Игры с репутацией
Глава 34. Игры с репутацией
Стены «Белого павлина» теперь сверкали бледно-золотым шёлком вместо алых гобеленов. Лиза стояла посреди зала, глядя, как рабочие снимают со стен портреты «девушек-цветов» — тех самых, что когда-то висели здесь, как прайс-листы.
На их месте появились пейзажи в духе романтизма: бушующие моря, лунные долины, одинокие башни. Искусство как ширма, красота как приманка.
— Ковры — на склады. Люстры — те, что с хрустальными подвесками, — приказала она, указывая на потолок, где когда-то мерцали кроваво-красные лампы. — Заменить на белые свечи в бронзовых канделябрах.
Девушки, столпившиеся у дверей, перешёптывались. Дуня, рыжая с родинкой на щеке, осмелилась спросить:
— А что будет с нами? Нас выставят на улицу?
Лиза повернулась, её шлейф скользнул по отполированному полу.
— Вы станете музами. Хозяйками салона. Те, кто захочет — научатся играть на арфе, говорить по-французски, обсуждать Шиллера. — Она провела рукой по спинке нового рояля, привезённого из Вены. — А те, кто предпочтёт старое...
Она не договорила. Все поняли: «старое» останется, но в тени.
Через неделю «Белый павлин» официально стал салоном «Времена». Первый этаж — просторные залы с мраморными колоннами, где по вечерам звучали сонаты Бетховена, а дамы в платьях с высокими воротниками обсуждали модные романы.
Девушки, одетые в строгие синие платья с кружевными воротничками, подавали чай в фарфоровых чашках. Их учили улыбаться сдержанно, говорить о поэзии и никогда не опускать взгляд.
Но подземелье сохранило иной мир. Через потайную дверь за книжным шкафом гости спускались в «Отделение тишины» — здесь, в комнатах, обитых чёрным бархатом, всё ещё царили полумрак, шёпот и запах апельсиновых духов. Лиза назвала это «терапией для утомлённых душ».
— Клиент платит втридорога за двойную жизнь, — объясняла она Дмитрию, когда тот осматривал перестройки. — Наверху он — благородный меценат, внизу — раб своих желаний.
Дмитрий провёл пальцем по её обнажённому плечу: