— Теперь ты, — прошептала я, стаскивая его ремень.
Он не заставил себя ждать. Вошёл резко, без прелюдий, пригвоздив к столу. Боль смешалась с удовольствием, и я встретила его толчок, впиваясь пятками в поясницу. Его руки обхватили бёдра, пальцы впились в плоть, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать о этой схватке.
Стол скрипел в такт нашим движениям, чернильница упала, разбившись о пол. Чернила растекались, как кровь после удара кинжалом. Алексей наклонился, его губы нашли мои соски, кусая, пока я не застонала.
— Скажи, что я лучше брата, — прошипел он, ускоряя ритм.
— Ты... — я захватила его губы в поцелуй, жёсткий, с привкусом железа, — просто удобный инструмент.
Он зарычал, вцепившись в мои волосы. Наш танец стал яростнее, отчаяннее. Я чувствовала, как его тело напрягается, готовое сорваться в пропасть, и сама приблизилась к краю.
— Люблю, — вырвалось у него в момент, когда волны оргазма накрыли нас обоих. — Чёрт, как же я...
Я закрыла ему рот ладонью, всё ещё дрожа от спазмов.
— Не порти момент глупостями, — прошептала, чувствуя, как его дыхание горячим паром обжигает кожу.
Он рухнул на меня, тяжело дыша. Я провела пальцами по его спине, отмечая старые шрамы — карта прошлого, которое он так яростно пытался забыть.
— Завтра принеси бумаги, — сказала я, когда он поднялся, поправляя мундир.
Он застегнул пряжку, его глаза блестели как у загнанного зверя.
— Ты всё ещё хочешь играть в эту игру?
— Это не игра, — я соскользнула со стола, подбирая разорванное бельё. — Это война. А ты... — бросила ему окровавленный платок, — мой пленный.
Он поймал ткань, сжал в кулаке.
— Когда-нибудь ты заплачешь, прося меня о пощаде.
— Уже плачу, — я указала на разбитую Венеру.
Когда он ушёл, я опустилась в кресло, дрожащие ноги отказывались держать тело. В отражении зеркала над камином виднелись следы его зубов на шее, синяки на бёдрах. Я дотронулась до них, улыбнувшись.
Глава 35. Скандал
Глава 35. Скандал
Слухи, как крысы, всегда находят щели. Сначала шепотки за веерами на балу у Шереметевых. Потом анонимные заметки в газетах, где между строк читалось: «Салон „Времена“ — старый бордель в новом платье».
К третьей неделе уже открыто говорили — за чаем у княгини Оболенской я сама услышала, как одна из её приживалок хихикнула: «Говорят, графиня Волынская учит девушек не только французскому, но и особым приёмам».
Я допила чай, аккуратно поставив фарфоровую чашку на блюдце. Звон был идеально тихим.
— Милая Аграфена Петровна, — обратилась я к хихикающей, — ваш сын всё ещё лечится от… как это? «Нервного истощения» в швейцарской клинике? — Моя улыбка заставила её побледнеть. — Удивительно, как быстро распространяются сплетни. Особенно когда их подбрасывают матери, чьи дети сбегают из дома.
Зал замер. Княгиня уронила ложечку, которая звякнула, как сигнал к казни.
На следующий день ко мне явился Николай. Его пальцы нервно перебирали края эскиза, где был изображён японский сад — новое увлечение света.
— Лиза… — он не смотрел в глаза. — Тебя ищет полиция.
Я продолжала считать выручку, не поднимая головы:
— За что на этот раз? За то, что научила жену губернатора читать Бодлера?
— За торговлю телом. Они нашли… — он сглотнул, — бывшую девушку из «Павлина». Готовую свидетельствовать.
Перо замерло над цифрами. Предательство. Всегда предательство.
— Её имя?
— Катя. Ты когда-то купила её у татар.
Память выдала образ: девочка лет тринадцати, с синяком во всю щёку, умоляющая не отправлять её к «особому клиенту». Я подарила ей книгу стихов вместо плётки. И вот благодарность.
— Где она?
— В участке на Гороховой. Но… — Николай потянулся через стол, коснувшись моей руки. — Уезжай. Хоть на время.
Я отдернула ладонь, словно обожглась.
— Бегство — признание вины. Принеси мне её досье.
Он ушёл, оставив на столе эскиз. Я разорвала его, заметив, что между ветвями сада он нарисовал моё лицо.
Катя сидела в углу кареты, закутавшись в потрёпанный платок. Её глаза, когда-то испуганные, теперь горели ненавистью.
— Ты обещала свободу! — она бросила свёрток с деньгами мне под ноги. — А сделала нас рабами в кружевах!
Я подняла монеты одну за другой, рассматривая их в свете фонаря:
— Свобода дороже золота, да? Тогда почему ты продала меня за тридцать серебряников?
Она сжала кулаки, но дрожь в голосе выдавала страх:
— Ты… ты ничем не лучше Матрёны!
— Ошибаешься. — Я достала из портмоне фотографию: Катя в объятиях офицера-жандарма. — Матрёна била вас за любовь. А я — научу, как ею пользоваться.