Она ахнула, узнав снимок. Вчерашний «клиент» оказался умелым фотографом.
— Если ты скажешь хоть слово в суде, — я положила фото ей на колени, — эту карточку увидит весь город. Включая твоего жениха-студента.
Слёзы брызнули из её глаз, но я уже стучала в стенку кареты. Кучер остановился у глухого переулка.
— Выбор за тобой: тюрьма и позор… или молчание и новая жизнь в Одессе.
Она выбежала, не взяв денег. Фотография осталась лежать на сиденье.
На следующий вечер в «Временах» собрался весь цвет города. Я вышла к гостям в платье из чёрного бархата, расшитого серебряными нитями — траур по собственной репутации.
— Друзья! — мой голос перекрыл гул. — Я слышала, вы любите сказки. Позвольте рассказать одну.
Замолкли даже музыканты. Я подняла руку, и слуги внесли сундук.
— Одна девушка мечтала стать актрисой. — Я открыла крышку, показывая пачки писем. — Но её любовник, уважаемый господин, предпочёл видеть её в… частных спектаклях.
В толпе закашлялся граф Строганов. Его жена потянула его за рукав, но он вырвался, бледнея.
— Другая дама, — я достала миниатюрный портрет, — так любила своего мужа, что подарила ему ребёнка от кучера.
Княгиня Лопухина упала в обморок. Её соседка застыла с открытым ртом.
— А этот господин, — я бросила на пол кипу документов, — брал взятки, чтобы скрыть особые пристрастия своего начальника.
Прокурор Игнатьев вскочил, опрокинув стул. Его трясущиеся руки пытались собрать бумаги.
— Выбор прост, — я закрыла сундук с громким стуком. — Либо вы продолжаете жевать мою репутацию… либо я начну кормить вас вашими тайнами.
Зал взорвался. Одни кричали о клевете, другие умоляли остановиться, третьи бледнели, понимая, что их имя может быть следующим.
Алексей, сидевший у рояля, заиграл похоронный марш. Его ухмылка говорила: «Ты сошла с ума».
Дмитрий пробился ко мне сквозь толпу, схватив за локоть:
— Ты уничтожишь себя!
— Нет, — я высвободилась, поправляя брошь с ядом. — Я переписываю правила.
Утром газеты вышли с заголовками: «Скандал в высшем обществе!» и «Клевета на благородных дам!». Ни одного упоминания о «Временах».
Ко мне пришла Анна Петровна Свечина. Её лицо скрывала густая вуаль.
— Спасибо, — прошептала она, кладя на стол перстень с изумрудом. — Вы не упомянули моего имени.
— Пока вы полезны, — я отодвинула драгоценность. — Ваш муж оставил дневники. Если исчезнете…
Она кивнула, быстро вышла. Перстень я бросила в корзину для пожертвований. Приют для сирот получит новый обеденный сервиз.
Ночью, разбирая новые доносы, я услышала стук в потайную дверь. Матрёна стояла на пороге, завернутая в чёрный плащ.
— Мило, — прошипела она, оглядывая кабинет. — Но ты забыла: крысы не прощают тех, кто отнимает их сыр.
Я достала из ящика пистолет, положив его на стол:
— Ты ошиблась. Я не кошка. Я — огонь.
Она засмеялась, исчезая в темноте.
— Тогда сгоришь первой.
На следующий день Петр стоял в дверях мастерской, заляпанный сажей и маслом, с чертежом в руках. Его глаза, обычно яркие от одержимости идеями, сегодня казались потухшими. Я знала, зачем он пришел — не за одобрением схем или финансированием. Он пришел за мной. Как всегда.
— Лиза… — он попытался улыбнуться, но получилось криво. — Новый механизм. Он сможет…
— Подожди, — перебила я, указывая на Аню, которая робко ждала у стены. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, были собраны в строгий пучок, но дрожащие пальцы выдавали нервозность. «Цветок», распустившийся в тени «Павлина», теперь должен был научиться управлять бурей.
— Ты помнишь, о чем мы говорили? — спросила я, подходя к ней. Аня кивнула, губы сжались в белую полоску. — Страх — это инструмент. Но желание — оружие. Сегодня ты научишься направлять его.
Петр закашлялся, переминаясь с ноги на ногу:
— Может, я вернусь позже…
— Нет. — Я повернулась к нему, медленно расстегивая перчатку. — Ты останешься. Станешь… учебным материалом.
Его глаза расширились, когда я провела пальцем по чертежу в его руках.
— Твои изобретения прекрасны, Петр. Но ты так и не понял главного: люди — те же механизмы. Нужно лишь найти нужные рычаги.
Комната для уроков была обтянута темно-бордовым бархатом, поглощающим звуки. Я усадила Петра в кресло с высокими подлокотниками, приковав его запястья мягкими ремнями. Не из страха — для его же блага. Он дышал неровно, взгляд метался между мной и Аней, которая замерла у двери, будто оленёнок перед выстрелом.