— Смотри, — приказала я Ане, подходя к Петру. Мои пальцы скользнули по его щеке, затем вниз, к воротнику рубахи. — Каждое прикосновение — вопрос. Каждый жест — обещание.
Я расстегнула первую пуговицу, потом вторую. Его грудь вздымалась, кожа покрылась мурашками.
— Тело говорит раньше губ, — продолжила я, обводя контур его соска ногтем. Он вздрогнул. — Дрожь — не слабость. Это язык. Научись его читать.
Аня сделала шаг вперед, её глаза горели любопытством, смешанным со страхом.
— Теперь ты, — кивнула я.
Она подошла, руки дрожали. Петр замер, словно боялся спугнуть момент.
— К… как начать? — прошептала Аня.
— С власти, — я взяла её руку, прижала к груди Петра. — Он уже отдал её тебе. Почувствуй это.
Её пальцы, сначала робкие, начали двигаться — вниз, к животу, к пряжке ремня. Петр застонал, когда она расстегнула брюки.
— Не спеши, — остановила я её. — Игра — в паузах.
Я наклонилась к его уху, губы едва коснулись кожи:
— Ты хочешь, чтобы она продолжила?
Он кивнул, сглотнув.
— Тогда попроси.
— П-пожалуйста… — вырвалось у него хрипло.
Аня улыбнулась — впервые за вечер. Её страх начал таять, заменяясь азартом.
Я наблюдала, как Аня опускается на колени, повторяя мои уроки. Её движения были неопытными, но Петр, захваченный волной, уже не замечал этого. Его пальцы вцепились в подлокотники, суставы побелели.
— Теперь ты, — я толкнула Аню к креслу, заставив смениться местами. — Контроль — в смене ролей.
Петр, освобожденный от ремней, дрожал, как в лихорадке. Мои губы нашли его шею, зубы впились в место, где пульс бился, как барабанная дробь. Аня, следуя моему взгляду, взяла его руку и прижала к своей груди.
— Не позволяй ему диктовать ритм, — прошептала я, направляя её бедра. — Веди его.
Она оседлала его, лицо исказилось от смеси боли и удовольствия. Петр зарычал, руки впились в её талию, но я резко одернула его за волосы:
— Ты здесь чтобы учиться, а не брать.
Его стон смешался с хриплым смешком. Аня, обретя уверенность, наклонилась, прикусив его нижнюю губу. Я наблюдала, как танец тел превращается в симфонию — дисциплинированную, рассчитанную.
Когда волна накрыла их обоих, Аня откинулась назад, её смех звенел, как разбитое стекло. Петр лежал, обмякший, покрытый испариной.
— Зачем? — Петр спросил позже, когда Аня ушла, оставив нас среди смятых тканей и тишины. — Ты могла выбрать меня. Только меня.
Я поправила разорванный шнурок корсета, собирая волосы в тугой узел.
— Любовь — это монополия, Петр. А я предпочитаю конкуренцию.
Он вскочил, лицо исказила ярость:
— Я предлагал тебе всё! Семью, дом, защиту от этих…
— От этих волков? — перебила я, смеясь. — Я сама их вожак.
Он схватил меня за плечи, пальцы впились в кожу:
— Ты сломаешься. Однажды проснешься и поймешь, что тебя окружают лишь тени.
— Тогда я зажгу новые свечи, — вырвалась я, холодно глядя ему в глаза.
Он отступил, будто обжегшись. Потом достал из кармана маленький металлический шар с шипами — его новое изобретение.
— «Вечный двигатель», — усмехнулся он. — Ложь, конечно. Но он может… обжечь.
Я взяла шар, ощущая его вес.
— Испытаешь на себе? — в его голосе звучал вызов.
— Нет. — Я бросила устройство в ящик стола. — На Матрёне.
Он замер, поняв.
— Ты хочешь, чтобы я стал убийцей.
— Нет. — Я подошла вплотную, губы почти коснулись его. — Я хочу, чтобы ты стал свободным.
Он ушел, не оглянувшись. Шар остался лежать среди пергаментов и чернил. А я села к столу, доставая письмо от Николая: «Она снова здесь. Готовься».
Мне не простят урока, который я преподала свету. Но я готова преподать еще один.
Аня вернулась на рассвете, неся чай с жасмином. Её движения теперь были уверенными, взгляд — твёрдым.
— Спасибо, — прошептала она, ставя поднос.
— Не благодари, — я отпила, чувствуя горечь на языке. — Теперь ты часть машины.
Она кивнула, не опуская глаз.
Я взглянула на шар Петра, тикающий в ящике, как бомба. Война требовала жертв. И я знала, чьё имя следующее в списке.
Глава 36. Хроники безумия
Глава 36. Хроники безумия
(Повествование от лица Петра)
Кольцо прожигало карман насквозь, будто раскалённая пуля, застрявшая в теле. Я сжимал его так, что узор из шестерёнок на оправе отпечатался на ладони кровавым рубцом.
Лиза стояла у окна, облокотившись на позолоченную раму, её силуэт сливался с ночным Петербургом — такой же холодный, острый, пронизанный жёлтыми огнями фонарей, как иглами.
Я пять раз обошёл вокруг квартала, прежде чем решился войти. Пять раз представлял, как скажу эти слова. И все пять раз язык прилипал к нёбу, как медная пластина к магниту.