— Только десять минут, — сказала я, поправляя перчатку, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — И если твоя «машина» задымится — выбрасываю всё в Неву.
Он закивал так рьяно, что я боялась — голова отвалится. Его мастерская, заваленная медными трубами, стеклянными колбами и проводами, напоминала логово алхимика-неудачника. В углу валялись консервные банки с засохшим супом — видимо, он неделями не выходил отсюда.
Воздух пах озоном и ржавчиной, а на стенах висели схемы, испещренные красными пометками: «Опасно!», «Не трогать!», «Потенциальный коллапс».
— Садись сюда. — Он указал на кресло, обмотанное проводами, как паук жертву. — Не бойся, я… я всё продумал.
Я села, сжав в руке веер — единственное оружие в этом безумии. Его пальцы проделывали странные пассы над панелью управления, будто он заклинатель, вызывающий духов. Провода жалились на запястья, холодные и скользкие, как змеи.
— Готовься, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то жуткое.
Машина завизжала, как раненый зверь. Лампы мигнули, и воздух наполнился запахом горелой меди. Петр крутил рычаги, бормоча что-то о «фазовых переходах» и «эфирных вихрях». Стены задрожали, словно комната стала живой.
— Ну же, — он ударил кулаком по панели. — Работай, чёртова…
Искры брызнули из щели в корпусе. Я вскочила, но ремни приковали меня к креслу. Провода впились в кожу, оставляя красные полосы.
— Петр! Выключай!
Он не слышал. Его глаза горели голубым отблеском экранов, пальцы летали по клавишам. На лбу выступил пот, смешиваясь с сажей.
— Сейчас, Лиза! Сей
час ты увидишь…
Стена передо мной поплыла. Воздух заколебался, как вода в озере. На мгновение я увидела… силуэт. Себя. Но не здесь. Молодую, лет восемнадцати, в платье с рваным рукавом. Она стояла в переулке за «Павлином», прижимая к груди окровавленный нож. Матрёна лежала у её ног, хрипя…
— НЕТ! — я рванула ремни. — Останови!
Но видение не исчезло. Другая я повернулась, её глаза встретились с моими. В них не было страха — только холодная ярость. Она что-то крикнула, но звук потерялся в грохоте машин.
— Лиза, смотри! — Петр завопил. — Это наше будущее!
Стеклянная колба взорвалась, осколки впились в стену. Машина грохнула, и мир перевернулся.
Первый звук — звон разбитого стекла.
Второй — запах гари.
Я упала на пол, волоча за собой кресло. Шелк платья задымился, но пламени не было — пока.
— Петр! — закричала я, срывая с шеи горячий провод. — Туши всё!
Он стоял спиной, неподвижный, как статуя. Машина горела синим пламенем, пожирая бумаги, стол, дорогой персидский ковёр, подаренный турецким пашой. Я схватила кувшин с водой — выплеснула в огонь. Пар шипел, но пламя лишь сменило цвет на ядовито-зелёный.
— Чёрт! — Я рванула за аварийный рычаг — тот самый, что Петр хвастался как «последнюю надежду».
Тишина.
Пламя схлынуло, оставив после себя только чёрные подтёки на стенах и дым, воняющий серой. Я обернулась, задыхаясь:
— Ты совсем…
Слова застряли. Петр смотрел на меня, но его взгляд был пустым, будто позади моей головы он видел что-то другое.
— Избушка… — прошептал он. — Помнишь, Лиза? Финляндия. Ты разбила окно, чтобы впустить снег…
Мороз пробежал по спине.
— Какую избушку? — Я шагнула к нему, но он отступил, как затравленный зверь.
— Мы же жили там! Ты… ты шила занавески из мешковины. А я ловил рыбу… — Его пальцы впились в волосы. — Ты умерла. От чахотки. Я нёс тебя на руках в церковь, но священник сказал…
— Петр! — Я ударила его по щеке. Ладонь прилипла к потной коже. — Мы никогда не были в Финляндии!
Он засмеялся. Звук был сухим, как треск сломанной пружины.
— Ты всегда любила врать.
Я металась между тушением остатков огня и попытками вернуть его в реальность. Он бродил по мастерской, трогал предметы, называя их чужими именами:
— Вот здесь мы ставили самовар… А здесь ты прятала письма от Дмитрия…
— Какого Дмитрия?! — Я швырнула в него обгоревшую папку. — Ты с ума сошёл!
Он поймал её на лету, улыбаясь той мягкой улыбкой, которую я не видела годами:
— Не злись, солнышко. Я починю забор. Обещаю.
Я застыла. «Солнышко» — так меня не называли с момента становления Лизеттой и начала жизни в девятнадцатом веке. Теперь это прозвище звучало как насмешка.
— Пётр Ильич, — я взяла его лицо в ладони, заставляя встретиться взглядом. — Нас с тобой не было в Финляндии. Ты перепутал меня с кем-то.
Он покачал головой, и вдруг его глаза наполнились слезами:
— Зачем ты это делаешь? Я же видел… Видел, как ты умерла. Как земля замёрзла, и я не мог выкопать могилу…
Сердце упало. Это не бред. Это память — но не наша.