— Твоя машина… — я отпустила его, отступая. — Что тебе привиделось?
Как будто не слыша, он кивнул, вытирая лицо рукавом:
— Мы были счастливы. Пусть недолго. Пусть в нищете… Но ты улыбалась. Настоящей улыбкой.
Я посмотрела на пепелище. На сгоревший ковёр с выжженной дырой в форме песочных часов. На разбитые колбы, из которых сочилась жидкость цвета ржавчины.
— Всё кончено, — сказала я. — Ты уничтожил лабораторию. И себя заодно.
Он схватил меня за руку, вдруг снова став собой — яростным, одержимым:
— Нет! Я исправлю её! Мы вернёмся туда!
Я вырвалась, ощущая, как страх сковывает горло.
— Если кто-то узнает, что ты… — я обвела рукой руины, — что ты не в себе, тебя закроют в желтом доме. А меня обвинят в твоём безумии.
Он засмеялся, подняв обгоревший чертёж:
— Они не поймут. Ты же видела — время течёт, как река. Мы просто…
— Мы просто чуть не сгорели заживо! — Я пнула валявшуюся шестерёнку. Она звякнула, укатившись под стол. — Хватит. Уничтожь эту дрянь. Или я сама разнесу её топором.
Он не спал три дня. Сидел на полу среди обломков, что-то чертил на обгоревшей стене углём. Я приносила еду — он не притрагивался. Говорил сам с собой, спорил с невидимыми версиями меня:
— Нет, Лиза, я не дам тебе уйти… — шептал он пустоте. — Мы построим дом. С садом…
На четвертый день я услышала стук в дверь. В окно заглядывал Дмитрий — бледный, с перевязанной рукой.
— Лиза, — он прошептал, втягивая голову в плечи. — Говорят, вы… вы колдуете тут. Что из трубы ночами синий дым идёт.
Я схватила его за воротник, втащив внутрь:
— Кто говорит?!
— Все! — он вырвался, показывая на улицу. — Слуги Свечина видели, как Пётр Ильич по ночам бродит по крыше и кричит на луну.
Я закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Петр сидел в углу, обнимая кристалл, покрытый сажей.
— Ты доволен? — прошипела я. — Теперь мы оба в петле.
Он поднял голову. Глаза блестели чисто, по-детски:
— Я нашёл ошибку. Надо заменить кварцевый резонатор на…
Я выбила кристалл из его рук. Он разбился, рассыпав синие искры.
— Проснись! — я трясла его, пока зубы не застучали. — Нас могут сжечь на костре за твои бредни!
Он улыбнулся, гладя моё лицо:
— Ты всегда боялась огня. Но он очищает.
Я ушла ночью, прихватив документы и деньги. В дверях обернулась: он сидел на полу, собирая осколки кристалла, и напевал колыбельную — ту самую, что пела его мать в приюте.
Николай ждал у кареты с моим чемоданом.
— Куда? — спросил он.
— В Финляндию, — ответила я, садясь. — Искать избушку, которой нет.
Он не понял шутки.
А я отправлялась назад в «Белый Павлин» уже переименованный. Эксперимент затянулся, а моя жалость оказалась лишней.
Через неделю я получила письмо. Без подписи, с печатью из воска цвета крови:
«Они нашли машину. Беги дальше. — П.»
Я сожгла письмо, наблюдая, как пламя лижет слова. Где-то вдали, за туманом, Петр продолжал собирать свои осколки
Глава 38. Прощальный танец
Глава 38. Прощальный танец
Салон «Времена» встретил меня гробовой тишиной, словно само здание затаило дыхание. Девушки столпились в холле, их лица, обычно оживленные или наигранно томные, теперь были бледны, как парафиновые маски. Даже Дуня, чей смех обычно звенел выше клавесина, прижала веер к груди, будто тот мог защитить от беды. Воздух пах ладаном и тревогой.
— Что случилось? — спросила я, сбрасывая мокрый плащ на руки Аглаи. Дождь лил с рассвета, превращая дорогу в грязевую кашу, и я чувствовала, как холодная вода сочится за воротник.
— Матрёна… — прошептала Дуня, указывая на дверь в «Отделение тишины». Голос её дрожал. — Она прислала… послание.
В подвале, где красные шторы всегда скрывали самые изощренные игры, теперь витал запах миндаля и гнили. На кровати с алым атласом лежала кукла — точная копия меня, сшитая из грубого холста.
Её фарфоровое лицо было расколото трещиной, а вместо глаз торчали булавки с черными бусинами. На шее зиял неровный разрез, из которого сочилась густая жидкость цвета запекшейся крови.
— Вино с чернилами и сиропом, — провела я пальцем по липкой «ране», стараясь не дрогнуть. — Дешёвый трюк провинциальной гадалки.
Но желудок сжался. Матрёна помнила. Помнила, как в «Павлине» запирала нас в кладовой с куклами, чьи стеклянные глаза следили за каждым движением. «Научитесь любить тех, кто вас убьёт», — шептала она, закрывая дверь.
— Сожгите это, — бросила я, с силой вытирая пальцы о шелк простыни. — И скажите Никифору, чтобы удвоил охрану. И проверял всех, даже священников.