Весь день я тушила пожары, которых хватило бы на десять трагедий:
- Ссора Аглаи и Дуни из-за графа Зубова, который после трех рюмок коньяка предпочитал «философские беседы» постельным утехам. Дуня обвинила Аглаю в краже клиента, та разбила вазу с орхидеями.
- Сломанный рояль в главном зале — кто-то «случайно» уронил бронзовый подсвечник на клавиши, превратив вальс Шопена в какофонию.
- Письмо от городского совета с угрозами закрыть салон за «нарушение норм морали». Чернила пахли взяткой.
— Пригласите советника Иванова на приватный ужин, — бросила я Николаю, разрывая конверт. — Пусть принесёт свою новую жену. И скажите повару — трюфели и устрицы.
К вечеру салон зажёг огни, как ни в чем не бывало. Музыка зазвучала приглушенно, словно стыдясь дневного скандала. Я поднялась в кабинет, оставив маскировку благополучия танцевать внизу.
Он вошёл без стука, как всегда. Его тень, удлиненная пламенем камина, легла на стол, где я разбирала счета с притворным усердием.
— Ты выглядишь… — он запнулся, снимая перчатки. Пальцы его, обычно уверенные, дрожали, застегивая пряжку плаща.
— Как проклятая? — я не подняла глаз, выводя завитушки в графе «расходы». — Это новый тренд. Говорят, в Париже все дамы напудрены пеплом.
Он сел напротив, его шпора зацепилась за ножку стула. Звякнуло, как кандалы.
— Меня женят. — Слова упали между нами, как гильотина.
Перо замерло над бумагой. Чернильная капля расплылась, превратив цифру «500» в абстракцию.
— Поздравляю, — сказала я, слишком резко. — На ком? На бедной сиротке или богатой дуре?
— На Елене Оболенской. — Он закусил губу, будто имя было отравлено. — Для «сохранения фамилии».
Я откинулась в кресле, изучая его лицо. Месяцы разлуки высекли новые морщины у глаз, поседели виски. Даже мундир сидел иначе — словно доспехи, надежные и чужие.
— И что ты хочешь? — Я крутанула перстень с ядом на указательном пальце. — Благословения? Совета, как не заснуть во время брачной ночи?
— Прощения, — он встал, подойдя к окну. Ночь за стеклом плакала дождем. — За то, что не смог…
— Спасти меня? — Я вскочила, сдавливая спинку кресла до хруста. — Я не кукла в твоем рыцарском спектакле, Дмитрий. Меня не нужно спасать.
Он повернулся. В его глазах горело то, чего я боялась больше кинжалов, — голая, неприкрытая боль.
— Я люблю тебя, Лиза. — Голос сорвался на хрип. — Не как грех. Не как побег от этой… — он махнул рукой в сторону нижнего этажа, — грязи. Как воздух. Как боль в старом шраме. Как…
Тишина ударила громче грома. Где-то внизу заиграл вальс, фальшиво и нарочито весело.
Я подошла к нему медленно, как змея к теплу. Его дыхание сперлось, когда мои пальцы коснулись воротника. Шелк мундира скользил под руками, напоминая кожу чужого человека.
— Ты хочешь прощания? — прошептала я, расстёгивая позолоченные пуговицы одну за другой. — Получишь.
Он вздрогнул, но не отстранился. Его ладонь легла на мою талию, дрожа, как лист в ноябрьском ветру. Первый поцелуй был нежным, почти робким — губы едва коснулись уголка рта, словно боялись разбить хрустальную грань между нами. Я ответила яростью, впиваясь зубами в его нижнюю губу, пока не почувствовала железный привкус.
Мы рухнули на диван, запутавшись в шторах цвета бордо. Его пальцы, обычно такие уверенные в бою, дрожали, распутывая шнуровку корсета. Каждое движение говорило о борьбе — между желанием замедлить время и страхом, что оно иссякнет.
— Лиза… — он замер, целуя изгиб шеи, где пульс бился, как крыло пойманной птицы. — Я не могу… не должен…
— Должен, — я притянула его ближе, чувствуя, как его тело отвечает моему вопреки разуму. Его рука скользнула под юбку, ладонь обожгла внутреннюю сторону бедра. — Ты ведь граф. Умеешь терять с достоинством.
Он вошёл в меня медленно, глаза закрыты, будто пытаясь запечатлеть каждое ощущение. Боль, сладкая и острая, смешалась с горечью прощания. Я вцепилась ногтями в его спину, чувствуя под пальцами шрамы от старых дуэлей — карту наших встреч и разлук.
— Смотри на меня, — приказала я, когда его ритм участился. — Запомни.
Его глаза, мокрые от дождя или слёз, встретились с моими. В них читалось всё: ярость к судьбе, благодарность за эту минуту, проклятие к себе за слабость. Мы двигались как одно целое — ярость и нежность, отчаяние и надежда. Его пальцы сплелись с моими, прижимая ладонь к груди, где сердце билось в унисон нашему соединению.