Дверь моей клетки распахнулась без стука. На пороге стояла Ирина Петровна, одетая в утренний капот из лилового атласа, от которого пахло лавандой и старостью.
— Вставай, — бросила она, не глядя на меня. — Через полчаса в умывальной.
Ее тень скользнула дальше по коридору, и вскоре послышались удары трости по другим дверям:
— Просыпайтесь, девки! Солнце уже на небесах, а вы валяетесь, как трупы!
Умывальная оказалась длинной комнатой с низким потолком, где воздух был густ от пара и щелочной вони мыла. Вдоль стен стояли жестяные тазы на деревянных подставках, а посередине — огромная бочка с водой, покрытая зеленой пленкой. Служанки, девочки лет двенадцати-тринадцати в серых платьях, разливали воду, их руки дрожали под тяжестью медных кувшинов.
— Становись в очередь, новенькая, — толкнула меня Аграфена, уже стоявшая голой по пояс у таза. Ее спина была исчерчена тонкими шрамами, будто кто-то вывел на коже тайные письмена.
Девушки молча умывались, скребя кожу кусками серого мыла, оставлявшего красные полосы. Вода стекала в поддоны, унося с собой румяна и сурьму прошлой ночи. Я замерла, глядя на свое отражение в потрескавшемся зеркале: лицо, бледное от бессонницы, волосы, спутанные в гнездо, синяк на виске, который теперь прикрывала густая челка.
— Не пялься, — прошипела Дуня, прикрывая грудь руками. На ее ребрах синели пальцевые отпечатки.
Мыло оказалось едким, разъедающим. Я стискивала зубы, смывая с себя прилипший запах чужих рук, пока кожа не загорелась, как после ожога.
— Теперь тебя раскрасят, — сказала Соня, накидывая на плечи холщовый халат. Ее влажные волосы пахли уксусом — видимо, чтобы избавиться от вшей.
Комната гримерок напоминала лабораторию алхимика. На полках стояли склянки с белилами из свинца и мела, баночки с румянами из кошенили, порошки из толченого жемчуга для придания коже «аристократического блеска». Женщина с желтыми ногтями и лицом, покрытым оспинами, впилась в мои волосы щеткой из свиной щетины.
— Не дергайся, а то лысой останешься, — проворчала она, выдирая колтуны. Масло, которым она смазывала пряди, пахло прогорклым миндалем.
Потом взялась за лицо. Холодная лопатка прижала мой лоб к спинке стула, пока пальцы, шершавые как наждак, втирали в кожу свинцовые белила.
— Для фарфоровой кожицы, — усмехнулась гримерша, замазывая синяк.
Румяна из свеклы жгли щеки, сурьма для глаз смешивалась с сажей и жиром — позже я узнаю, что девушки часто слепнут от такой косметики. Когда зеркало показало мне незнакомку с кукольным лицом, я поняла: Лизавета Ковалева умерла. Осталась лишь Лизетта, товар из плоти.
— Открой рот, — гримерша сунула мне палец, обмакнутый в кармин. Губы загорелись кровавым алым.
Гардеробная пахла нафталином и потом. На стенах висели корсеты — некоторые с засохшими пятнами крови на шнуровках. Ирина Петровна лично выбрала мне «наряд»:
— Талия должна быть не толще 45 сантиметров. Клиенты любят хрупкость.
Две служанки, девочки с худыми руками, затягивали шнуры, упираясь коленом мне в спину. Ребра трещали, воздух выходил из легких со свистом. > Просто дневник: — Еще разок, — приказала хозяйка, и девочки дернули сильнее.
Перед глазами поплыли черные пятна. Я ухватилась за столбик кровати, чувствуя, как пульс бьется в висках. Корсет, украшенный дешевым кружевом, впивался в кожу, оставляя красные полосы.
— Теперь платье, — Ирина Петровна бросила на кровать шелк цвета заката. Ткань была тонкой, протертой на локтях, с заплатами под мышками.
Когда я двинулась, швы впились в тело, как сотня иголок. Аграфена, уже одетая в голубое тюлевое чудовище, скривила губы:
— Красиво. Теперь ты как витринная кукла.
Завтрак подавали в столовой с облупившимися обоями, где на стене висел портрет основателя дома — того самого генерала с мраморными глазами. Девушки рассаживались по рангу: ближе к хозяйке — «звезды» вроде Маруси, дальше — «отработанный товар» вроде Сони.
Меню никогда не менялось:
- Овсяная каша, разбавленная молоком пополам с водой.
- Черствый хлеб с плесенью, которую приходилось соскребать ногтем.
- Квас, забродивший до состояния уксуса.
— Ешь, — толкнула меня Соня. — Вечером сил понадобится.
Маруся, сидевшая напротив, ковыряла ложкой в каше. Ее сломанные зубы не могли разжевать крупинки, и она глотала их целиком, морщась от боли.
— Вчера граф опять звал тебя, — сказала Аграфена, тыча вилкой в Марусю. — Говорит, любит, как ты стонешь беззубым ртом.
Та закрыла лицо руками, но Ирина Петровна уже вошла, звонко хлопнув дверью:
— Тише, чернильные души! После еды — уроки!
Учебная комната была обставлена как пародия на аристократический салон: потертый паркет, расстроенное пианино, стулья с ободранной позолотой. Здесь нас превращали в товар высшего сорта.
Урок первый: танцы.
Мадам Элен, бывшая балерина с ногами, искривленными рахитом, стучала тростью в такт шарманке:
— Плие, плие, чертовки! Мужчина должен видеть лебедя, а не деревенскую корову!
Корсеты не давали дышать. Когда я упала, схватившись за бок, мадам Элен ударила меня тростью по лодыжке:
— Встать! Ты не человек, ты — виньетка для удовольствия!
Урок второй: французский.
— _Oui, monsieur. Non, madame. Voulez-vous coucher avec moi?_ — мы хором повторяли фразы под присмотром жухлой девицы в пенсне, бывшей гувернантки, потерявшей место за роман с графом.
Урок третий: искусство беседы.
— Если клиент говорит о политике — вздыхайте. Если о жене — смейтесь. Если бьет — целуйте ему руки.
С двух до пяти — «свободное время», которое девушки проводили по-разному:
- Аграфена чинила чулки, сплетничая с кухаркой.
- Дуня пила настойку мака, украденную у клиента-аптекаря.
- Соня молилась перед иконкой в углу, стирая пальцы в кровь.
- Маруся сидела у окна, перебирая засохшие цветы — «подарки» от гостей.
Я пыталась писать письма углем на обрывках обоев, но Ирина Петровна, застав за этим, вырвала листок:
— Здесь нет Лизаветы. Здесь есть Лизетта. Запомни.
К шести вечера дом преображался. Служанки зажигали канделябры, наполняя залы дрожащим светом. В воздухе витал запах дешевых духов, смешанных с ладаном — попыткой заглушить вонь греха.
Нас снова вели в гримерку, чтобы «освежить красоту»:
- Подкрасить облупившиеся белила.
- Втереть в губы свежую кровь свеклы.
- Затянуть корсеты туже, до хруста ребер.
Ирина Петровна лично обходила строй, как генерал перед боем:
— Ты, Дуня, сегодня к купцу — он любит полных. Маруся — к офицеру, помни про улыбку. Лизетта... — ее пальцы впились в мое плечо, — тебя ждет особый гость.
Комната №7 находилась в конце коридора третьего этажа. Алые шторы, кровать с балдахином, икона в углу — все здесь было театральной декорацией. На столе стояла бутыль вина и две чаши, на полу — медный таз для омовения ног.
Сердце колотилось, как птица в клетке, когда я услышала шаги за дверью. Ключ щелкнул в замке, и в комнату вошел мужчина в черном сюртуке, его лицо скрывала тень цилиндра.