- Да так, ничего особенного, просто принес тебе весточку. Через пару недель состоится наша первая официальная встреча с нашей принцессой. – Его глаза так ядовито светятся в темноте, что аж тошнит. – приведя себя в порядок за это время. Подлатай и все такое прочее.
- Не вешай мне лапшу на уши. Я знаю, зачем ты здесь. Ты ее не получишь.
- Да черта с два. Она будет моим маленьким кроликом. И мне плевать, что ты ее трахнул. Я знаю, что ты специально это сделал, чтобы заведомо засесть в ее голове.
Губы Ушиджимы расплываются в садистской ухмылке. Он хлопает меня по плечу и садится за мой стол. Закурив сигарету, он глубоко затягивается и выдыхает ядовитый дым в воздух. Он явно наслаждается тем, что действует мне на нервы.
- Я более чем уверен, что на вкус она чертовски хороша. Я уже представляю, как беру ее за волосы, наклоняю ее над своим столом и вгоняю в нее член. – Он низко смеется и снова затягивается сигаретой. В этот момент мне хочется подойти и затушить эту сигарету о его язык, чтобы поменьше нес чушь. – Черт… Кажется, у меня только от одной мысли встает.
Я снова сжимаю руки в кулаки и стремительно шагаю к нему. Он только лениво поднимает на меня взгляд и демонстративно поправляет штаны. Ненавижу этого придурка. Для него любой человек – просто расходный материал. Особенно женщины. И особенно те, на которых я смотрю. Я более чем уверен, что это он все растрепал моему отцу. Тут даже можно к гадалке не ходить. Была бы моя воля, я бы с радостью размозжил его череп прямо на этом столе. Чтобы его чертовы мозги текли по этой поверхности, по полу. Я бы размазал его порочную и грязную кровь по этим долбанным стенам.
А потом бы я и сам сдох как собака где-нибудь на дне реки. И причем по частям: руки бы полетели с моста, ноги бы оказались в канаве, а голова бы покоилась в банке формалина в качестве примера, что будет с тобой, если ослушаться самого Куроо Даичи.
- А теперь послушай меня сюда, ты, кусок дерьма… - Я хватаю его за воротник и встряхиваю. Он только громко смеется и смотрит на меня бешеными глазами. – Пошел ты нахер, выметайся отсюда. Она тебе не достанется.
«Я даже сам не знаю, достанется ли она мне», но этого я не говорю вслух. Я не хочу доставлять ему удовольствие, показывая собственное бессилие. В какой-то степени я немного жалею, что так поступил. Но с другой стороны я не жалею ни о чем.
Я отпускаю его воротник, выхватываю сигарету из его губ и тушу в пепельнице.
- Здесь нельзя курить. Особенно тебе.
- А мне плевать, знаешь ли. – Он поправляет костюм и сметает длинными пальцами невидимые пылинки. – Ну, я пойду. Просто хотел проверить, не сдох ли ты, но ты все еще гавкаешь. Бывай.
Подходя к двери, он снова оборачивается и одними губами произносит: «Лиа Накамура». Этот придурок облизывает губы и снова скалится мне. Я уже держу в руке новый стакан и кидаю в него, но он ловко уворачивается и громко раскатисто смеется. Стекло соприкасается с тяжелой дверью и разбивается вдребезги. Это самое безобидное, что я мог сделать в этой ситуации. Сейчас мне нужно быть тише воды да ниже травы. Нужно быть примерным сыном и хорошим мальчиком. Хотя бы эти две недели, до нашей встречи.
Ушиджима уходит, даже не закрыв за собой дверь. Я все еще слышу его раскатистый смех, разносящийся по пустому коридору. Снова плюхнувшись в кресло, я лезу в карман пиджака и достаю оттуда ее трусики, который нагло забрал с собой. Сжав их в руке, я блаженно улыбаюсь, снова вспоминая тот момент: ее стоны, ее всхлипы, как она дрожала в моих руках, как она теряла контроль и растворялась в моменте. Но реальность бьет по голове гораздо сильнее.
Я поворачиваюсь в кресле к окну и смотрю вниз на ночной город: вечерний Токио также прекрасен, как и отвратителен. Я люблю этот город всей душой, в равной степени как и ненавижу. Для меня здесь больше горя, чем радости. Здесь все улыбки фальшивые, слова всегда приправлены лестью, а действия производятся всегда для извлечения собственной выгоды.
И что уж греха таить – я сам такой же. Пропитался ложью, прогнил злобой и яростью. И мои руки по локоть к крови. Работа в клубе лишь моя отдушина. Но я все также работаю на отца, выполняю его поручения и мараю руки в чужой крови и внутренностях. Я ощущаю себя невероятно грязным и порочным. И этими руками я касался ее: ее нежной бархатной кожи, ее шелковых волос и мягких соблазнительных губ. Мне нет прощения, но и в то же время я просто не мог не сделать этого. И уже плевать на последствия. Раны дико болят, обезболивающее едва помогает, голова так болит, что хочется завыть. Но я держусь и лелею ту самую надежду, когда вырвусь из этих пут, которые удерживают меня здесь.