«Война дворцам» объявленная новым народным правительством, произвела парадоксальный эффект – она увеличила число убогих хижин. В течение ряда лет после революции отопление в городе не работало, топлива для отопления частных квартир и домов было недостаточно. От холода и сырости стены домов стены потрескались, фундаменты осели, рамы в окнах покосились и сгнили, стекла полопались и вылетели.
В городе образовались так называемые «рваные дома», где полностью или частично перестала теплиться жизнь – а остались трещины, облупленная штукатурка да забитые досками провалы окон. Системы водопровода, канализации и отопления в них были разрушены или не работали, в квартирах отсутствовали водопроводные краны, унитазы, раковины и батареи центрального отопления, сняты кухонные плиты, в большинстве квартир разобраны на дрова полы. В квартирах всюду грязь, мусор и «отходы жизнедеятельности».
В холодную и суровую зиму 1919/20 года, происходила политика «уплотнения» знакомая нам по произведению Булгакова «Собачье сердце». Чтоб спасти людей, из домишек на окраинах, из подвалов и бараков их переселяли в «буржуйские» дома, напихивая как сельдей в бочку. Таким образом образовались так называемые «коечно-каморочные квартиры».
Что они из себя представляли?
Это даже не пресловутые «коммуналки», где у каждой семьи была своя отдельная комната. Крошечные комнатки-клетушки, отделенные друг от друга перегородками, не доходящими до потолка, общие кухни, уборные. Даже в «передних» – в прихожих таких «квартир» и в коридорах, стояли койки для «одиночек».
Конечно, не всё так плохо – имелись и «светлые пятна» на общем негативном фоне.
После революции стали создавать образцовые «дома-коммуны» – показуха была присуща Советской Власти с самых первых дней её существования. В большинстве своём, это были крепкие, просторные здания – из которых полностью выселялся весь «нетрудовой элемент», а взамен заселялись классово «правильные» граждане.
Примерно таким был дом – из двора которого я угнал «Бразье-кабриолет».
Государство взяло эти дома на свой баланс – ремонтировало за свой счет, снабжало конфискованной мебелью, бесплатным топливом и создавало в них или неподалёку «коммунистические учреждения» – ясли, детские сады… Но таких домов и счастливчиков в них, были буквально считанные единицы.
Большинство же городского населения жило именно в «коечно-каморочных» квартирах и этим ещё повезло. Ведь полным-полно было в городе и так называемых «бесквартирников» – живущих в проходных комнатах, ютившихся в передних, коридорах, чуланах, кухнях или хозяйственных постройках у родственников или знакомых… Или вообще – обитающих в развалинах, заброшенных, аварийных зданиях – грозящих каждый миг обвалом.
Нет, имея деньги и в двадцатые годы – можно было неплохо устроиться!
Можно было снять комнату или даже небольшую квартиру – теневых дельцов среди управдомов хватало.
Слава Богу, мой профессор жил ещё в достаточно приличных условиях, в одной из первых коммуналок – куда я и направился по нашей с ним договорённости, не застав того в стенах «альма-матер».
Тоже – далеко не фонтан, надо признаться!
Во дворе всюду грязь, из подвала несет гнилой картошкой, во дворе у помойки – черные горы мусора и шлака… На дверях подъезда висит свежее объявление домкома, на которое уже кто-то успел смачно плюнуть:
«Ночной покой с двенадцати часов ночи. Входные двери черного и парадного ходов должны быть всегда на запоре. При пользовании ванными жильцы обязаны после мытья вымывать последнюю начисто. Стирка и полоскание белья в ванных категорически запрещается (стирать только в корытах), не разрешается загромождение коридоров сундуками, шкафами и другими громоздкими предметами. Воспрещается хранение дров в комнате более однодневной потребности и колка их в квартирах, на лестницах».
Захожу в изрядно пропахший человеческой мочой подъезд и поднимаюсь по стёртым покосившимся деревянным ступенькам на нужный этаж. Лифт имелся, но он конечно же не работал.
Ещё стоя на площадке перед дверью я через неё уловил носом «особый запах» – от скопления множества немытых человеческих тел и услышал ухом, как в каждой квартире через каждую минуту спускают в унитазе воду: туалет работает без перерыва. Откуда-то сверху раздалось негодующее женское: