Закончив, я невозмутимо подытожил, красноречивым взглядом смотря на климовскую «вторую половину».
– …Ну, а так в принципе – жить можно! Некоторые даже умудряются жениться и плодиться в таких условиях и, тогда одну койку в общежитие занимает целая семья. С детишками и, даже изредка бывает – с тёщами… Тестя – врать не буду, ни одного не видел. Так что, если «удачно» выдашь замуж дочерей – сможешь с одной из них сплавить свою…
Клим слушал раскрыв рот, а евойная баба всплакнула:
– Я для такой жизни их мучалась-рожала?!
– Да, цыц ты!
Та в рёв:
– Ах, мои кровиночки-деточки – лучше б я вас несмышлёнышами похоронила, да оплакала…
И с воем убежала в спальню, а сам хозяин сидел, как пыльным мешком оглушенный…
Надо сказать, что эта семейка была на чистоте просто помешанная. Двор-двором, на улице напротив ворот – пусть и овно кучами валяется (валялось до появления санитарной инспекции), а как суббота – вся женская половина избу скребёт, чистит, стирает – аж скрип да шорох до самих небес!
Добил не торопясь чай, поднимаюсь и иду к вешалке за шинелью не забыв попрощаться с хозяевами…
– Погодь! – останавливает меня Клим.
– Ну, погодю… Что хотел, то?
– Продай мне эти… Как их там… Свои механизмы.
Возвращаюсь, сажусь на табуретку напротив и заглядывая в просящие глаза, задаю простой как хозяйственное мыло вопрос:
– А на фига они тебе?
Тот, положив ладонь на сердце:
– Сынам моим – как раз по ним… Тутова много ума иль мастерства не надо – любой дурень справится. Тебе всё одно – игрушка, а им – на свой кусок хлеба заработать. Родная кровь как-никак – войди в положение, Серафим Фёдорович!
– Эге… А кто мне не так давно говорил: мол, «ерундой ты всякой занимаешься»… «Сидели, мол, в дерьме по уши и дальше так хотим – что ты нас из него за уши тащишь»?
– Да, я ж не так говорил! – наотрез отказывается от своих слов.
– Может и не так – но смысл тот же. Так, что ты меня сейчас просишь – «поповича контуженного»?
– Ну… Ты уж прости, дурака – может и ляпнул что по дурости своей, не подумавши… Так, что?
Заглядываю на дно пустой посуды:
– Ну, тогда давай ещё по стакану – коль разговор серьёзный пошёл.
Ожив в момент, кричит своей бабе:
– Мать! Хватит выть волчицей – тащи самовар!
Дождавшись чая, говорю прихлёбывая:
– Ну, хорошо – считай, что уговорил… Так, сказать по правде, медвежью услугу я тебе окажу, продав эти приспособы. Проклинать потом будешь!
Удивляется, широко раскрыв и выпучив и без того выпуклые глаза:
– Это ещё почему?
– Разбогатеешь ты и сыны твои, а у нас богатых не любят… Смекаешь?
– Думаешь?! Так ведь, этот – как его…? Сказал – «ОБОГАЩАЙТЕСЬ»!!!
– Кто сказал – Бухарин, что ли? «Коля-балаболка»?! Так он сказал и забыл, а на лесоповал поедешь ты! Да ещё и, сынов с собой прихватишь…
Долго молчим, наконец слышу знакомый до боли вопрос:
– Так, что ж делать, то?
– Как, что? Сухари сушить.
– Да, нет – я не про то… Куда б сынов моих определить.
Приближаюсь у нему в упор и заглядываю в его глаза суровым взором революционного трибунала:
– А другие как?
Озирается вокруг:
– Какие, «другие»?
– У других мужиков в Ульяновске сыновей нет, что ли?
Чешет голову… Потом спрашивает с недоумением:
– А почему я про чужих сыновей думать должен?
– А почему я про тебя думать должен и твоих балбесов? Кто ты для меня такой? Частник-кустарь – мелкий буржуй, эксплуатирующий труд своих домочадцев.
Насупившись, возражает:
– Я им кормилец, а не «ксплутатор»!
– Так и любой буржуй-капиталист – которых Советская власть в 17-ом под хвост мешалкой, тоже – «кормилец» для своих рабочих… Кормит он их – чтоб горбатиться на него могли. Да и дворянин-помещик – для своих безземельных крестьян-батраков, по большому счёту – кормилец. Скажешь, не так? Чем ты от них отличаешься, Клим?
Угрюмо молчит, затем:
– Значится, не желаешь мне помочь, Серафим Фёдорович?
– А как я тебе могу помочь, ежели ты сам того не желаешь? Как ты мне тогда говорил? «Нам и так хорошо…», да ещё пугал: «ты, дескать – доживи ещё». И, вот я дожил: просишь меня вытащить тебя и семейку твою из того дерьма – в котором тебе так нравится сидеть…
Сперва, он не въехал, что я от него хочу:
– Опять?! Какой, ты оказывается злопамятный… Ну, положим я не так говорил!