Правда это или просто байка из так называемых «городских легенд» – не знаю, врать не буду.
Меня тоже, считая «кавалером» Лизы, пытались напоить – чтоб так сказать «нейтрализовать конкурента». САМ(!!!) Сергей Есенин наливал мне водки и спрашивал с явно не поэтической угрозой в голосе:
– Почему Вы не пьёте, Серафим? Может, Вам не нравится наша компания?
Все «отцы-основатели» замолчали и обернувшись уставились на меня – мол, что скажешь – без пяти минут терпила?
Зная буйный, задиристый и взбаломошный есенинский нрав – в открытую и, с гордостью называющего себя «хулиганом» – в серьёзности своего положения я не сомневался. И, стали появляться у меня крайне заманчивые идейки, типа:
«Всамделишному барону я уже морду бил – ничего оказывается сложного… А если и всенародно любимому поэту – попробовать в грызло заехать, да в роговой отсек зарядить? Интересно, войдёт ли этот случай в анналы истории и начертят ли моё имя на её скрижалях?».
Прикидываю варианты – сравнивая наши с ним возможности: телосложением мы с ни одинаковы, рост и вес – почти один и тот же. Однако, за мной молодость, жизненный опыт и хорошая физическая форма, а поэт-хулиган – изнемождён годами и водкой, развращён тупыми бабами и дезинформирован собственной безнаказанностью.
Я по-любасу начищу Есенину рыло!
Крайне соблазнительно было, конечно – как на духу каюсь… Однако, здраво решив, что слава Герострата мне не к чему, я сперва продекламировал самого Есенина:
Затем, вежливо ответил весьма польщённому собеседнику и его друганам:
– Мне очень нравится ваша замечательная компания! Но ещё в 1918 году, я дал клятву – до самой победы Мировой революции не употреблять спиртного… Так что, прошу меня извинить, друзья – ничего личного!
Моё заявление произвело такое ошеломляющее впечатление, что минут пять все потрясённо молчали и, даже румыны в вышиванках на эстраде – как будто услышав мои слова, скрипками заскулили что-то невыносимо грустное…
Больше на эту тему ни у кого вопросов не было, а Яков Блюмкин пожал мне руки и с великим пафосом произнёс, тряхнув козлино-троцкисткой бородкой:
– Я с тобой товарищ! Вот только сегодня последний раз напьюсь – а с завтрашнего дня…
– Тогда уж лучше с понедельника, Яша, – ржу не могу, – все серьёзные дела надо начинать с понедельника!
– Думаешь? Хорошо, я даю обет – с понедельника больше не пить.
Чуть под стол не уполз от угара – честное слово!
Чуть позже улучив момент, Есенин, подсев ко мне спросил:
– Извини, Серафим… Тут такое дело… Я вот не пойму: Лиза – твоя девушка?
Вдумчиво жую что-то из французской кухни, анализируя свои – возникшие при этом вопросе ощущения:
«Что это? Никак, укол ревности?! Под плинтус, под плинтус её!».
Не спеша прожевав и проглотив, спокойно отвечаю:
– Елизавета – современная девушка и считает, что быть «чьей-нибудь девушкой» – это мещанство. Она свободна.
Приобняв за плечи, тот покровительственно похлопал меня по спине:
– Ну, тогда я у тебя её уведу – влюблён понимаешь, без памяти… Без обиды, ладно?
Ответно, хлопаю Есенина по плечу:
– Какие обиды между друзьями? Всё пучком, братка!
Чуть позже разберёмся – кто у кого и, что именно «уведёт».
Центром внимания, выдать по укоренившейся привычке, пытался быть Яков Блюмкин, рассказывая о своих похождениях на Украине во времена Гражданской войны. Найдя в нашей компании «свежие» уши, он тёр в них – как его как-то поймали петлюровцы и «поставили к стенке»:
– …Ожидая расстрела, я прямо перед строем галицийских стрелков запел «Интернационал».
– И, что было дальше? – с явным глумливым стэбом в глазах и интонации, поинтересовался Михаил.
Я, незаметно пнул его под столом ногой и сделал на краткий миг зверское лицо.
Не задумываясь ни на миг, Блюмкин уверенно отвечает:
– Прискакали будёновцы и спасли нас.
Тот, даже не нашёлся что сказать – так и сидит возмущённо онемев с разявленным ртом. Пришлось мне за своего воспитанника безразлично-нейтральным тоном заметить:
– Ну, что ж… И, такое наверное бывает.
Затем, дождавшись, когда Лиза с апломбом королевы – направляющейся на дипломатический раут, отправилась «попудрить носик», я – как будто вне всякой связи с рассказом «террориста», поведал – хотя и донельзя бородатый «у нас», но ещё «свежий» среди хроноаборигенов анекдот: