– Отец! Скоро надо ждать «гостей»…, – ворошу кочергой, чтоб быстрей прогорело, – у тебя точно нет больше ничего «лишнего»?
– Разве, что самогон… Самогон жечь не дам!
Подумав, сбегал в свою спальню и взяв с книжной полки один довольно толстый томик – завернув в ту же тряпицу и перевязав шпагатом, положил его на замену «компромату». Перерыв сундук ещё раз, постаравшись сложить вещи как было или хотя бы в видимом порядке. Затем, запер сундук, накрыл цветастым лоскутным ковриком – как прежде было, а ключ засунул за образа. Помахав руками, разогнал по углам комнаты моль:
– Кыш, чешуйчатокрылые!
Ещё раз переворошив на углях остатки компромата, сел за свой стол в спальне, достал бумагу, ручку со стальным пером, чернила и принялся «строчить».
Зашёл Отец Фёдор и, дыхнув на меня «свежаком»:
– Что пишешь, сынок?
– «Оперу» я пишу, отец, «оперу»… А ты что это бражничаешь на ночь глядя?
– Так ведь по любому, сию «божью благодать» конфискуют, – не пропадать же добру?!
– Логично. А как же твоё сердце, – спохватываюсь в лёгкой панике, – ведь я ж тебе лекарства давал?
– Одно «лекарство» другому не навредит!
И тут слышим в дверь громкое и настойчивое:
«Тук, тук, тук!».
– А вот и опера! Явились, не запылились.
Священник перекрестившись:
– Ты иди, сынок открывай, а я ещё стаканчик «лишнего» употреблю… Для смелости.
Спорить было некогда, заложил деревянную ручку со стальным пером за ухо и пошёл полуодетый к двери:
– Кто стучится в дверь моя? Видишь, дома нет никто?!
– Отвори, Серафим – это ваша соседка за солью пришла.
Это одна из старушек-вдов, помогающих отцу Фёдору по хозяйству. Сразу понял, что дело не в соли или положим сахаре: голос дрожит так – как будто, она у нас с Отцом Фёдором кроликов воровала… За отсутствием курей.
– Это Вы, Клавдия Николаевна? Сейчас открою… Только извиняюсь, подождите немного – сперва мотню на галифе застегну.
Только щеколда негромко звякнула, ручку двери снаружи с силой рванули и, я в тот же миг оказался лицом к лицу не со старушкой-божий одуванчик – а с высоким белобрысым чекистом в одной руке держащим «наган», а другой тычущим мне в харю какую-то ксиву. За ним, на крыльце виднелась ещё группа товарищей с горячими сердцами и холодными руками… Зима, холодно, перчаток ни у кого нет – а в рукавицах «стволы» держать неудобно.
Вот руки и стынут.
Не успел тот рот разявить, как я – буквально с распростёртыми объятиями:
– Легки на помине, товарищи!
Белобрысый, чуть не выстрелил от неожиданности, но уклонившись от объятий и сконцентрировавшись на задании, вопросил протокольным голосом:
– Гражданин Свешников Серафим Фёдорович?
– А вы к кому шли? – делаю слегка удивлённый вид, – к Вудро Вильсону, что ли?! Конечно, это я.
Представившись в свою очередь чекисткой должностью и какой-то непроизносимой по-русски латышской фамилией, тот «торжественно» заявил:
– Вы объявляетесь задержанным по подозрению в участии в контрреволюционном заговоре!
– Вот как раз об этом, я и хотел с вами поговорить! Проходите в избу, озябли небось.
Тот, слегка оторопел, конечно – но холод не тётка:
– Заходим, товарищи! Понятые – проходим по одному…
Услышав про понятых, интересуюсь:
– Ищите, что-то?
– У вас будет произведён обыск – вот санкция…
Не взглянув даже, удовлетворённо киваю:
– Хорошо, что сами подсуетились, товарищ! Понятые нам с вами сегодня пригодятся. ОЧЕНЬ(!!!) пригодятся!
Озадачено на меня глянув – видать, подумав: а не вызвать ли заодно пару санитаров – имеющих при себе рубашку с длинными рукавами, чекист прошёл в дом.
Вместе с ним туда же вваливается целая толпа – оставляя на полу быстро тающие ошмётки снега, превращающиеся в грязные лужицы. Кроме белобрысого латыша, было ещё трое чекистов – видать из самого Нижнего Новгорода и трое же наших ульяновских милиционера, выглядевших прямо скажем – неважно. Киваю своим давним знакомым и подмигиваю незаметно, типа:
«Не сцыте други боевые, всё будет пучком!».
Среди понятых – кроме Клавдии Николаевны, ещё три личности. Двое из них мне знакомы, но как-то даже не «шапочно» – где-то пару раз видел их мельком, возможно на улице лбами сталкивались, но более-менее близко не соприкасались. Конечно, Ульяновск – небольшой город и на лицо запомнить можно всех, но по фамилии-имени-отчеству – далеко не каждого… Один из этих «мутных» не представлял из себя ничего особенного: мужик – как мужик, чувствующий себя не совсем в своей тарелке. Таких на Руси Великой миллионы.