— … И, убил бы и, поделом — если бы не один блондин и я, не повисли б у него на руках.
— А при чём здесь Есенин?
— Так этот «блондин» и был — Сергей Есенин! Он отобрал у Блюмкина пистолет и сказал: «Ты, что — опупел Яшка⁈ Пусть твоя пушка успокоится у меня в кармане». А тот ему: «Отдай, Сережа, отдай! Я без револьвера, как без сердца».
— Они, что — друзья?
— Яков Блюмкин для всех поэтов — друг! Говорят, Николая Гумилёва… — понижаю звук до громкого шёпота, — ну, того — питерского поэта, он водил в ЧК — показывать «как расстреливают». По его же просьбе…
— Правда, что ли?
За этим вопросом стояло: «Ну и порядки у них в столице!».
— Так среди «бомонда» говорят — сам при этом не присутствовал, врать не буду. Но, Гумилёв ему свои стихи посвятил:
'Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи…'.
Голованов, задумчиво говорит:
— Значит, что-то такое между ними было… И, чем эта история закончилась?
— Да. Нормально всё! Когда Игорь Ильинский — тот «хам», весь бледный ушёл восвояси, Есенин отдал Блюмкину его «Кольт» и, затем мы с ними славно ещё посидели за чаем…
Вообще-то, собираясь познакомится с будущим маршалом — к разговору с ним я заранее особенно не готовился и, сейчас вволю импровизировал. Главное — обратить на себя внимание, чтоб запомнил.
По моему, это мне определённо удалось!
Рассказываю Голованову одну за другой истории из того же «источника» — несколько перевирая, конечно. Тот, видно насытившись беседой о поэзии, вдруг спохватился:
— Извини, а ко мне у тебя какое-то дело, Серафим?
Конечно умолчав кое о каких — о ныне существующих обстоятельствах своего положения, рассказав вкратце свою «легенду», я произвёл — безусловно положительное впечатление о своей скромной особе. Затем, поведал о своей — якобы возникшей «проблеме»:
— Хочу вот перебраться в Нижний Новгород — где уверен, я смогу принести больше пользы для рабоче-крестьянского государства… Но, нигде меня в советские учреждения или предприятия не берут. Не подскажешь, Александр, где можно — хотя бы временно, устроиться электриком?
Если ничего не получится с «Бразье» — будь он неладен, то скорее всего — так и придётся сделать. Поэтому, этот разговор в любом случае лишним не будет.
— Даже и не знаю чем тебе помочь, Серафим…
Голованов перебрал с десяток вариантов — даже с его точки зрения не подходящих для меня.
Поговорили ещё о кое-о чём малозначительном, в комнатушке заваленной всяческим электротехническим хламом, для меня представляющих острый исторический интерес: бухты провода в тканевой оболочке, фарфоровые изоляторы, эбонитовые выключатели, лампы накаливания с угольными нитями… Инструменты и средства защиты — пассатижи, отвёртки с деревянными лакированными ручками, диэлектрический коврик, резиновые перчатки, чёрная изолента… Даже, зачем-то противогаз образца Первой мировой войны.
Очень интересно!
Как в музее истории электротехники — я только головой и успевал вертеть, рассматривая такие раритеты.
Наконец, Голованов посмотрев в окно, начал собираться и, сделав мне жест рукой «на выход»:
— Однако, пора мне домой — уже вечереет! Извини, Серафим, что ничем не смог тебе помочь…
С грустью вздохнув, я выхожу из каморки.
— Да, конечно — я понимаю… Тяжёлое время для молодого пролетарского государства… Разруха, безработица, уличная преступность… Не разрешишь ли остановиться у тебя на недельку, Александр?
Тот, аж опешил от неожиданности и, моей наглости:
— «Остановиться»⁈
— Ну, да! Где-то же надо пристроиться на ночлег, а кроме тебя — я никого в Нижнем не знаю.
Вижу — смущён и растерян! После такого «душевного» разговора, просто так взять и «послать» человека в пешее эротическое «путешествие» — это надо быть конкретно отмороженным. Поэтому, этот детина только промямлил:
— Извини, конечно — но условия у меня стеснённые…
Широко, со всей приязнью улыбаюсь:
— Да, ты шибко не беспокойся: мне только ночевать, а днём я буду искать работу. Как только найду — тотчас съеду. Ну, а если не найду, возвращусь к себе в волость.
— Ещё раз — извини, но я с мамой живу и, она…
— Так я же — не задаром! — раскрываю вещмешок и показываю его содержимое.
Глаза Голованова несколько расширились:
— Что это?
— Это то — что ты видишь: САМОГОН!!! «Квартплата», то бишь…