Закончив свои женские дела с преображением, подходит поближе:
— Ну, тогда я согласна. Чё там делать надо, как вставать?
— «Вставать» надо прямо — хотя и не обязательно по стойке «смирно». Давайте представим, что Вы — грешница Дездемона, а я — ревнивый Отелло… Представили?
— Ну… Положим — представила. И, чё?
— Ты молилась на ночь, Дездемона⁈
За горло её — грешную и, на жалобно скрипнувшую кровать… Вдруг:
ТЫРЦ!!!
Всё как-то разом подпрыгнуло и, из вертикального — стало строго горизонтальным… В голове — «вата», в глазах — искры, в ушах — звон.
Затем, приходя в сознание, лицом чувствую мягкие женские волосы. Спрашиваю:
— Что это было? Йеллоустоун в Штатах звезданул или «Планета-X» в Землю врезалась?
Как сквозь рассеивающейся туман, вижу встревоженный лик моей партнёрши «по ролевым играм»:
— Серафимушка, ты жив? Ох, Боже ж ты мой… Я тебя не сильно?
Блин, она ещё и спрашивает!
— Не, не сильно… Как лошадь копытом!
Самое главное — встревожено ощупываю языком зубы. Живого стоматолога или дантиста я здесь ещё не видел и, сильно сомневаюсь — что они в Советской России сохранились, как вид… Вскоре успокаиваюсь: слава Богу, вроде всё целые — хотя, сильно побаливает нижняя челюсть.
Приподнимаюсь и массируя её, шепелявлю:
— Не удивительно, что Вы так рано овдовели, Софья Николаевна…
Слегка обижается, надувает губки и крестится на иконы:
— Моему Егору Никифоровичу, уже за пятьдесят пять было — когда меня за него замуж выдали. Его и бить не надо было — только дышать на него сильней, чтоб душу Богу отдал.
По ходящим в Ульяновске сплетням, молодая Софья «залюбила» старика вусмерть… Мол, так «на ней» — в собственной постели, тот и умер. Охотно верю и даже слегка завидую — славная смерть. Если б, мне представилась возможность выбирать…
То — только так и, никак иначе!
— Ну, его нафиг — эти «эксперименты». Давайте мы с вами, Софья Николаевна, вернёмся к старой доброй классике. Лягте на кровать попой вниз и постарайтесь поширше раздвинуть ноги…
Спустя несколько минут:
— Серафимушка, а можно я…?
— Если есть желание карябать мне спину — не стесняйтесь. Но лучше помогайте мне — поддерживая за ягодицы. Вот, так… Что-то меня сегодня на Вас укачивает…
На следующей репетиции, в моей актёрской игре никаких улучшений замечено не было.
Разочаровавшись во мне, Певницкий махнул рукой:
— Извините, товарищ Свешников… Я в Вас ошибся! Нет у Вас никакого актёрского дарования.
— Ну, на нет и суда нет… — облегчённо вздохнул, — может, у меня есть способности гримёра?
Тот, внимательно рассматривая мои руки:
— Как знать, как знать… Ну, а что? Вполне возможно!
— Не могли бы Вы давать мне изредка уроки, Аристарх Христофорович?
Приподняв брови:
— А, почему бы и нет? Если материально заинтересуете, конечно…
— Конечно, заинтересую!
Поменялись местами с Бароном… Первая же репетиция и, режиссёр нашего самодеятельного театра восторженно захлопал в ладоши:
— Браво, молодой человек! Вот именно так и, надо их душить.
Хорошая игра, согласен!
Миша, практически неподдельно напоминал — какого-то сбрендившего на жажде убивать маньячилу, а его жертва также — вполне достоверно, была перепугана до смерти.
— Серафим, я его боюсь… — сказала она мне по дороге домой.
— «Бояться», удел простушек — которым в большом городе выше панели ничего не светит! Учись управлять своими эмоциями — «весь мир театр и, мы в нём лишь актёры». Кстати… Ты говорила — что умеешь играть на рояле петь и танцевать?
— Когда-то умела, сейчас не знаю…
— В школе имеется пианино — не помешало бы восстановить навыки. Искусство музицирования, пластика женского тела, хорошо поставленный голос — очень много значат для девушки, решившей стать частью высшего общества.
С Нилом Николаевичем я влёгкую договорюсь, а предстоящей очень долгой зимой — всё одно особенно заниматься нечем, пока мой комп не ожил.
Та, печально-отрицающе машет головой:
— Боюсь ничего не выйдет, Серафим! Пианино, оперное пение и балет — считаются чуждыми пролетариату явлениями.
— Это смотря что играть, петь и танцевать. «Искусство принадлежит народу»: это не Пушкин какой-нибудь — это сам основатель первого в мире государства рабочих и крестьян, сказал!
— Брат-Кондрат говорит: «Танцы это мещанство и ничего — кроме полового трения друг об друга не содержат».
— Хм, гкхм… Некоторым дай волю — они комсомол в монастырь превратят!