Возмущаюсь:
— Ради вас же стараюсь, что непонятно!
— А ты спросил нас — надо ли ради нас «стараться»? А может, мы того не хотим⁈
ОПА-НА!!!
Не успел я Федьку нейтрализовать, как сложилась новая «фронда» и, по ходу — гораздо более многочисленная. Ладно:
— Вы сами не знаете, что вам надо и что хотите — как малые дети. Погоди, ещё не раз спасибо скажите, что вытащил вас из этого дерьма — в котором вы по самые уши сидели!
Косится:
— Ты ещё доживи — до тех пор…
Ах, вот как? Оскаливаюсь волком и рычу:
— ДОЖИВУ!!! Даже, если для этого придётся — очень часто свет над столами в морге включать!
Надо сказать, в этой местности — бесноватых все без исключения слегка опасаются, а я видать — здорово на такого смахиваю своими «иновременными» словами, привычками и уже благоприобретёнными заскоками. Вот и эта фраза — как-то автоматически их меня выскочившая: суть словами не понятна — но по смыслу угрожающа. Клим, видать тоже перепугался не в шутку и, крестясь пошёл на попятную:
— Ладно, что ты… Господь с тобой Серафим! Отвезу я тебя на этот проклятущий Лавреневский карьер… Что ты там прошлый раз говорил про зимние блесны?
Подогнал за труды и достигнутое взаимопонимание пару блесен и кусок японской жилки в 0,4 миллиметра и, тот повёз — никуда не делся.
Продолбив единственной пешнёй каждый по несколько лунок, занялись всяк своим делом. Клим «дёргал» удочкой для зимнего лова в отвес — короткой палкой с нехитрым мотовильцем из двух вбитых в неё гвоздей с привязанной леской. Я же тоже — нехитрой приспособой, состоящей из длинного шеста с насаженным на него куском трубы, пытался добыть со дна Лавреневского карьера песок.
В этот раз всё было, совершенно по другому:
— Ох, ну ни… Вот это, вдарило! Ох, ну ни…! Вот это, повело… СЕРАФИМУШКА!!! ПОМОГАЙ!!!
С досадой бросаю своё занятие:
— Бегу, чё орёшь⁈
— Да, как тут не орать — смотри, какая морда!
— Бля…ть, вот это крокодил!
— Помогай давай — чё встал, как примороженный?
— Да, очково мне — вдруг ногу откусит…
— Лишь бы Софья тебе «бубенцы» из-за Графини не откусила! Цепляй его вот этим дрючком за жабры — чё рот раззявил⁈
— Покомандуй мне ещё, — бурчу, а у самого тоже нешуточный азарт, — скормлю тебя этим акулам на обед, а скажу — сами за ногу под лёд утащили…
Эх… Бросить бы все свои прогрессорские дела, да выбраться хоть разок на настоящую рыбалку…
В этот раз всё было по-другому — «хищник» хватал «железку», просто дуром!
Я вынужден был постоянно отвл е кался на вопли Клима и, бежать — чтоб багориком помогать ему вытаскивать из лунки метровых или более того, щук. Наконец, когда на льду билось как бы не с двадцать штук рыбин — а обе блесны с обрывками лески оказались потеряны в пастях их более удачливых «подруг», Клим крайне изощрённо матерясь с досады, сперва собрал рыбу, отнёс её в мешках в сани, затем подошёл и, стал мне помогать…
Чтоб побыстрее домой уехать — а вовсе не по доброте душевной
Сначала в трубе забиваемый в дно, оказывался один лишь придонный ил. Но в конце концов, наши усилия увенчались успехом: видно, проделав в верхнем наносном слое брешь — удалось взять несколько проб крупного, чёрного песка. Набрав полный деревянный ящик, я перебирал его быстро замерзающими на морозе пальцами и улыбался как идиот.
— Хм… — качает головой мой помощник, — и на какой куй тебе это дерьмо, скажи на милость?
— На третьей планете этой звездной системы, Клим, — мечтательно закатив глазки, отвечаю, — нет никакого «дерьма» — есть лишь ценное сырьё…
Тот зачерпнул в пригоршню, поднёс песок к носу — рассматривая в упор и даже нюхая:
— Ишь, ты! «Сурьё»… А на вид — говно говном и, воняет точь так.
После «Подтёлкова» наша труппа поставила ещё один спектакль по Шекспиру — «Иван да Марья»… Угадайте, с трёх раз — с какой пьесы «новодел»? Правильно, молодцы: «Ромео и Джульетта». Правда репетировали и играли в этот раз без меня: я в то время был в Нижнем — играл со смертью в жмурки…
Народ у нас в городе Ульяновске не избалованный зрелищами, поэтому опять же — прошло при полном аншлаге.
За две недели с небольшим перед Новым — 1923 годом, спохватились и решили сыграть что-нибудь — эдакое «грандиозное», чтоб народ конкретно на уши встал. Моя нелицеприятная критика репертуара — предложенного на новогоднее представление Аристархом Христофоровичем, вызвала неожиданный эффект.