Задирает бородку и поблёскивая пенсне, смотрит куда-то в сторону:
— Ну, не знаю, не знаю… Конечно, если прикажите, гражданин начальник…
Привычка торговаться, даже сидучи на нарах — у представителей этого народа неистребима!
— Раз в две недели «комната свиданий» сверх «графика» и двойной оклад учителя советской средней школы на ваш счёт в банке.
— Хм, гкхм…
Повышаю ставки:
— Хорошо, уговорили: тройной оклад. А вот насчёт «графика», прошу прощения — «прачки» у нас не резиновые…
Хитро прищуривается:
— В России, ещё и с «прачками» недостаток?
Вот же жидовская морда, да⁈ Прямо — жилы с меня тянет.
— Хорошо, Иосиф Соломонович! Будет Вам своя, персональная «прачка». Но, чтоб детишек моих учил…
Я наклоняюсь через стол и подношу к его носу кулак:
— … Как своих собственных, готовя их к процессу по разделу имущества вашего дедушки-миллионера!
Исправительно-трудовой лагерь согласно моего проекта — должен быть на самоокупаемости, хозрасчёте и самоуправлении. Его администрация и охрана лишь следит за внешним периметром и соблюдением той же законности внутри — проводя какие-то свои «оперативные» мероприятия.
Как уже говорил, для внутренней административно-хозяйственной деятельности и ведения внешней отчётности, я выбрал зэка Овильянского Илью Михайловича. Это уже сравнительно пожилой человек немногим менее пятидесяти лет, происхождением из потомственных дворян. Как хозяйственник и администратор, он должен быть на высоте: сперва служил чиновником при последнем Царе, затем — «ответственным работником» при первом Председателе Совнархоза… То есть совслужащим — тем же чиновником.
Как говорил Вождь первого в мире государства рабочих и крестьян в 1919 году:
«Нам, большевикам, только кажется, что мы управляем Россией. На самом деле сто тысяч русских чиновников как управляли страной, так и продолжают управлять».
Вот, Илья Михайлович, как раз из числа тех — «ста тысяч» бывших царских чиновников, управляющих ныне Страной Советов.
И другого «опыта» у него с избытком!
За все почитай — шесть лет Советской Власти, он хотя бы раз в год — да садился в тюрьму за экономические преступления. Говорит, что мол — по оговору и, я ему охотно «верю». Всё же любопытно стало, многое всякое про советские тюрьмы той поры слышал и, после деловой беседы, спрашиваю:
— Илья Михайлович! Вы так много «ходок» за плечами имеете… Неуж, у нас в советских тюрьмах для Вас — «как мёдом мазано»? Расскажите, как там сидится-живётся и что в них хорошего? Может и мне захочется… Хахаха!
Тот, понимающе улыбается и трёт носовым платком толстую шею:
— Настоятельно не рекомендую! Тюрьма, молодой человек, как и семья — ячейка нашего общества. Для кого-то она как мимолетная связь с проституткой, для кого-то как любовь пожизненная. Одни предпочитают неволе смерть, другие хотят укрыться за стенами тюрьмы от каких-то ещё более страшных превратностей судьбы. Но, всё равно для любого человека — она всегда страшна и отвратительна тем, что лишает его возможности свершения простейших поступков. Нельзя, например, лечь и встать когда хочешь, выйти на улицу или наоборот — войти в какой-нибудь дом, какой захочется. Согласитесь, что может быть страшнее и отвратительной этого?
Соглашаюсь, кивая:
— Только любовь с самкой гориллы…
— Хахаха!
Крестится на вдалеке виднеющийся купол Благовещенского Храма Ульяновска:
— Слава Богу, самому не довелось — но при Императоре, говорят, сидеть было ещё страшнее. Могли наказание за что-нибудь помещением в одиночный карцер на два года, в кандалы заковать или розог всыпать… Для низших сословий, конечно. К дворянам, лицам духовного звания и купечеству — таких мер не применялось.
Видно, забавного старикана прибило поболтать и, я не стал ему препятствовать, внимательно и с большим интересом слушая.
— При новой власти, конечно сперва тоже было не мёд. Первый раз меня задержали в январе 1918 года прямо на улице и доставили в арестантский дом — лишь как «подозрительное лицо»… Не понравилось, оно им — видишь ли! Продержали неделю и отпустили. Однако, я Вам скажу — «впечатлений» хватило надолго…
— … Не было разделения арестованных на взрослых и несовершеннолетних — все в одной куче. В камере нет ни матрацев, ни подушек, стоит нестерпимая вонь — весь пол сплошь залит лужей разлагающейся мочи, В баню никогда не водят, чистого исподнего белья не выдают, люди месяцами сидят в кишащей паразитами одежде, на драных лохмотьях вместо постели… Пища для арестованных, заставляет желать не только «лучшего» — а хотя бы её присутствия в достаточном количестве на столах! Чаще всего, дают два раза в день похлёбку из жаренного в растительном масле лука и фунт черного хлеба…