— … На следующий год, уже несколько получше было. Я в 1919 году два раза сидел: первый раз — вообще «ни за что», второй раз — по навету сослуживца мне завидовавшего и разинувшего свой рот на мою пайку. Тогда в Москве три исправдома было — в Кривом переулке в Зарядье, Сретенский исправдом в 3-м Колобовском переулке и Мясницкий дом заключения в Малом Трехсвятительском переулке, у Хитровской площади. Ну и ещё существовал «образцовый» женский исправдом в Новоспасском монастыре, где сидела дочь Толстого — Александра Львовна. Там, ещё помню, над входом было начерчено: «Преступление искупается трудом». Я в первый раз в тот год, в «Кривом переулке» — три месяца отбыл, а во второй раз — повезло попасть в Мясницкий дом заключения, точнее в «Лобаново» — его сельскохозяйственное отделение за городом.
Сижу, слушаю и смекаю: вот когда и откуда — все эти «наши» подхозы пошли!
— … В двадцатом году меня — чуть было не расстреляли: уже в камере смертников сидел. С Кавказа приехали знакомые с продуктами, а кто-то из «подселённых» позарившись на мою комнату донёс. При них чекисты нашли много денег, золото и оружие и заподозрили в шпионаже… Ну и меня заодно. Да, какие из них «шпионы» — обыкновенные мешочники? Но, через полгода разобравшись отпустили всех, правда конфисковав имущество за «спекуляцию»…
— … В двадцать первом году, позарившись на моё кресло — куда сам метил, на меня донёс сослуживец и, я попал в Бутырскую тюрьму. Слышали небось, о такой?
Я, с готовностью:
— Ну, а как же! Ещё песня такая есть:
— 'Бутырка, все ночи полные огня,
Бутырка, зачем сгубила ты меня?
Бутырка, я твой навеки арестант —
Пропали юность и талант
В твоих стенах…'.
Или «Таганка»? Блин, если честно — в шансоне не особо силён…
Наморщив переносицу:
— Нет, не слышал такую. Кто написал?
— Ну, кто конкретно не помню… Однако думаю, если не Михаил Круг — то Сергей Шнуров, это точно.
Подумав, Илья Михайлович пожал плечами и мотнул головой — мол: «не знаю таких» и, продолжил рассказ:
— В Бутырке сидели политические (в частности, я много там меньшевиков и анархистов застал) и осуждённые по хозяйственным статьям. Я сперва шёл как первый — в соответствии с доносом, затем моё дело переквалифицировали на другую статью. Среди «хозяйственников» немало было и коммунистов: они содержались в отдельных камерах и по вечерам пели хором «Мы жертвою пали», «Интернационал» или «Смело, товарищи, в ногу».
Чуть ли не в грудь себя бия, Илья Михайлович похвастался:
— Я в «Пугачевской» башне сидел! Там, где сам Емельян Пугачёв перед казнью.
— Вот, как? Действительно: не знаешь — где найдёшь и, с кем потеряешься…
Приоткрыв дверь кабинета и проверив не подслушивает ли кто, подсев поближе спрашиваю негромко:
— Неоднократно доводилось слышать некие обывательские разговорчики… Евреев много по тюрьмам сидит? Или они только в совнархозах, наркоматах, да в чекистах — казённые кресла штанами протирают?
Тот, так же негромко:
— Немало… Еврейский «коридор» в Бутырке рядом с «коммунистическим». Причём сами они, делятся на малокультурных ортодоксальных евреев и евреев-интеллигентов. При наступлении какого-нибудь еврейского религиозного праздника, одна из камер превращается в синагогу, откуда доносится их азартный плач-молитва. Ну, а «наши» евреи над всем этим открыто издеваются… Мол, молитесь молитесь — чтоб из ЧК ордер на освобождение пришёл.
— Как к ним относятся заключённые других национальностей? Говорят, евреев у нас не любят…
Махает рукой:
— Поляков у нас больше не любят! В Бутырской тюрьме для них был отведён отдельный коридор. Они там создали свой обособленный мир со своим языком, обычаями и порядками: вывесили польский флаг, нарисовали герб и, открыли театр — в котором ставили пьесы на польском языке. Но, самое главное — они отказывались разговаривать по-русски и на каждый вопрос отвечали: «Ни разумеем рускиего». В конце концов, даже евреев это возмутило и поляков все вместе стали бить! В итоге — польской тюремной «автокефальности» пришел конец.
Ну, раз в тюрьме происходят такие события на национальной почве, значит: окромя как хернёй маяться — им там больше заняться конкретно нечем! Сразу вспомнились американские видосы — про порядки царящие в заокеанских подобных учреждениях.