— Перед отъездом в Германию, зашли мы с Айседорой в «Шахерезаду». Сели за столик с большим абажуром, сделали заказ… Вдруг официант наполняя нам бокалы, тихо мне говорит: «Вот, господин Есенин, я флигель-адъютант свиты Его Императорского Величества — такой-то, а теперь наливаю Вам шампанское». А я ему: «Работай и меньше разговаривай, холуй!».
— ХАХАХА!!!
Рисунок 96. Друзья, поэты-имажинисты (слева направо) А. Мариенгоф, С. Есенин, А. Кусиков, В. Шершеневич.
Бдительно слежу за своими: Лиза практически не пьёт — хотя Есенин собственной рукой ей не успевает подливать, а Миша пьёт наравне со взрослыми — но в отличии от них не пьянеет. Как-то ещё во времена нашего с ним знакомства, он признался — что «по молодости», как-то перебрал медицинского спирту:
— Чуть не сдох тогда, да ещё мой «père» — чуть не прибил, но с тех пор всё, что градусом ниже 96-ти — для меня как вода.
Да! Пришлось ребёнку «хлебнуть» — в том числе и буквально.
— Повезло тебе, значит — «крысиная» печень досталась.
Кстати, ещё «там» слышал про один такой — почти аналогичный случай: в семье хронических алкоголиков любящий дедушка специально вусмерть напоил младшего внука (лет двенадцати, если не изменяет память), а потом — когда тот был с «бодуна», устроил ему же хорошенькую взбучку. Из всех пяти отпрысков той семейки, этот единственный — вырос, стал человеком и дожил до весьма почтенных лет. Остальные — «сгорели» от водки, подохли от ножа в подворотне или от тубика на зоне.
Правда это или просто байка из так называемых «городских легенд» — не знаю, врать не буду.
Меня тоже, считая «кавалером» Лизы, пытались напоить — чтоб так сказать «нейтрализовать конкурента». САМ(!!!) Сергей Есенин наливал мне водки и спрашивал с явно не поэтической угрозой в голосе:
— Почему Вы не пьёте, Серафим? Может, Вам не нравится наша компания?
Все «отцы-основатели» замолчали и обернувшись уставились на меня — мол, что скажешь — без пяти минут терпила?
Зная буйный, задиристый и взбаломошный есенинский нрав — в открытую и, с гордостью называющего себя «хулиганом» — в серьёзности своего положения я не сомневался. И, стали появляться у меня крайне заманчивые идейки, типа:
«Всамделишному барону я уже морду бил — ничего оказывается сложного… А если и всенародно любимому поэту — попробовать в грызло заехать, да в роговой отсек зарядить? Интересно, войдёт ли этот случай в анналы истории и начертят ли моё имя на её скрижалях?».
Прикидываю варианты — сравнивая наши с ним возможности: телосложением мы с ни одинаковы, рост и вес — почти один и тот же. Однако, за мной молодость, жизненный опыт и хорошая физическая форма, а поэт-хулиган — изнемождён годами и водкой, развращён тупыми бабами и дезинформирован собственной безнаказанностью.
Я по-любасу начищу Есенину рыло!
Крайне соблазнительно было, конечно — как на духу каюсь… Однако, здраво решив, что слава Герострата мне не к чему, я сперва продекламировал самого Есенина:
' — Что же вы ругаетесь, дьяволы,
Или я не сын страны,
Или я за рюмку водки
Не закладывал штаны?'.
Затем, вежливо ответил весьма польщённому собеседнику и его друганам:
— Мне очень нравится ваша замечательная компания! Но ещё в 1918 году, я дал клятву — до самой победы Мировой революции не употреблять спиртного… Так что, прошу меня извинить, друзья — ничего личного!
Моё заявление произвело такое ошеломляющее впечатление, что минут пять все потрясённо молчали и, даже румыны в вышиванках на эстраде — как будто услышав мои слова, скрипками заскулили что-то невыносимо грустное…
Больше на эту тему ни у кого вопросов не было, а Яков Блюмкин пожал мне руки и с великим пафосом произнёс, тряхнув козлино-троцкисткой бородкой:
— Я с тобой товарищ! Вот только сегодня последний раз напьюсь — а с завтрашнего дня…
— Тогда уж лучше с понедельника, Яша, — ржу не могу, — все серьёзные дела надо начинать с понедельника!
— Думаешь? Хорошо, я даю обет — с понедельника больше не пить.
Чуть под стол не уполз от угара — честное слово!
Чуть позже улучив момент, Есенин, подсев ко мне спросил:
— Извини, Серафим… Тут такое дело… Я вот не пойму: Лиза — твоя девушка?
Вдумчиво жую что-то из французской кухни, анализируя свои — возникшие при этом вопросе ощущения:
«Что это? Никак, укол ревности⁈ Под плинтус, под плинтус её!».
Не спеша прожевав и проглотив, спокойно отвечаю: