— Елизавета — современная девушка и считает, что быть «чьей-нибудь девушкой» — это мещанство. Она свободна.
Приобняв за плечи, тот покровительственно похлопал меня по спине:
— Ну, тогда я у тебя её уведу — влюблён понимаешь, без памяти… Без обиды, ладно?
Ответно, хлопаю Есенина по плечу:
— Какие обиды между друзьями? Всё пучком, братка!
Чуть позже разберёмся — кто у кого и, что именно «уведёт».
Центром внимания, выдать по укоренившейся привычке, пытался быть Яков Блюмкин, рассказывая о своих похождениях на Украине во времена Гражданской войны. Найдя в нашей компании «свежие» уши, он тёр в них — как его как-то поймали петлюровцы и «поставили к стенке»:
— … Ожидая расстрела, я прямо перед строем галицийских стрелков запел «Интернационал».
— И, что было дальше? — с явным глумливым стэбом в глазах и интонации, поинтересовался Михаил.
Я, незаметно пнул его под столом ногой и сделал на краткий миг зверское лицо.
Не задумываясь ни на миг, Блюмкин уверенно отвечает:
— Прискакали будёновцы и спасли нас.
Тот, даже не нашёлся что сказать — так и сидит возмущённо онемев с разявленным ртом. Пришлось мне за своего воспитанника безразлично-нейтральным тоном заметить:
— Ну, что ж… И, такое наверное бывает.
Затем, дождавшись, когда Лиза с апломбом королевы — направляющейся на дипломатический раут, отправилась «попудрить носик», я — как будто вне всякой связи с рассказом «террориста», поведал — хотя и донельзя бородатый «у нас», но ещё «свежий» среди хроноаборигенов анекдот:
— … Старый, бывалый петлюровец рассказывает внуку:
' — Споймали мэня зараз будьёновцы и гутарят: «Выбирай — отсосёшь у всего ескадрону, иль мы тоби разстрэляем».
— И, ты дид отсосав⁈ У будьёновцив — цих клятых коммуняк⁈ У цилого ескадрону?!.
— Да, ты з глузду зъихав, чи шо?…Меня ж разстрэляли'.
— ХАХАХА!!!
Не знаю, отнёс ли это на свой счёт сам Блюмкин, но ржали абсолютно все и громче всех он сам. А Мишка-Барон, так вообще — с какими-то судорожно-истеричными всхлипами.
Впрочем, вскоре Яков стал казаться мне довольно славным парнем — хотя и излишне хвастливым при этом. Например, Блюмкин не таясь стал рассказывать что работает в личном секретариате у САМОГО(!!!) Льва Давыдовича Троцкого — который поручил ему разрабатывать тайные планы по осуществлению Мировой пролетарской революции.
Ну, просто — обаяшка!
Затем, через буквально пять минут, Блюмкин — как будто позабыв о сказанном, огорошил присутствующих новостью — что «Лев Революции» поручил ему возглавить личную охрану. Впрочем, видать к подобным «откровениям» — сидящие за столом давно уже привыкли и, буквально её через пять минут про них забыли…
Я же, стал все более и более заинтересовано посматривать в сторону «личного секретаря», обдумывая пару интересных комбинаций…
В будущем!
Поэтому когда мы с Мишей в свою очередь вышли «отлить» в комнату «для мальчиков», на злобный шёпоток Миши под журчанье в писсуаре:
— С каким бы наслаждением, я б прирезал эту брехливую свинью…
Так же шёпотом ответил, с оттенком разочарования:
— Вы продолжаете мыслить понятиями уличной гопоты, Барон! Когда же я дождусь пробуждения в Вас навыков — хотя бы оперативного работника, не говоря уже о чём-то большем⁈
Но, хоть «жидом» его не обозвал в этот раз — на том спасибо.
Сам я потихоньку разговорился с «длинным» — с Анатолием Мариенгофом, то есть:
— Извините, не моё дело, конечно… По разговору я слышал у вас какие-то финансовые затруднения?
— А у кого их ныне нет, Серафим? Сергей недоволен, что отчисления в кассу «Ассоциации» запаздывают и я вполне разделяю его чувства… Но вы поймите: завтраки идут плохо, обеды чуть лучше, но прибыль заведения начинается после одиннадцати — половины двенадцатого вечера: когда съезжаются серьезные гости с дамами после театра, цирка или синематографа. Скажите, может оправдать себя заведение, если оно заработает по-настоящему только два — два с половиной часа в день? Ведь по закону, кафе может работать только до двух часов ночи, вернее — до без четверти два, иначе нарвешься на штраф.
Прищурившись, спрашиваю:
— Подобные «законы» устанавливает государство или местные власти?
— Ммм… Даже и не знаю, что ответить! Должно быть, они не в Совнархозе пишутся — а в Моссовете.
«Что за времена, что за нравы? — невольно возмущённо подумалось, — в столице полным-полно нэпманов или дольщиков — вроде этих и, никому не приходит в голову — пролоббировать в городской мэрии свои интересы».