— И…? — поднимаю брови в изумлении.
Подтверждающе моей догадке кивнув, типа «болел, да», она ещё «обрадовала»:
— А вот сифилиса у него никогда не было — это всё Чуковский выдумал, а Горький подхватил и теперь разносит как сорока на хвосте.
Помолчав:
— Горький — сложный человек. И очень опасный — знайте это, Серафим.
И рассказала мне сплетню, как два поэта — из-за девушки (на которой всё равно никто из них не женился — «поматросили» да бросили с «пузом»), облили друг друга дерьмом с ног до головы.
— … Бедной девочке потом пришлось сделать поздний аборт — а от кого, до сих пор неизвестно.
Тут же, меня ожгло мыслью о Лизе — как она там? Однако, быстро успокоился: «бедной» мою Лизу никак не назовёшь — моя ученица сумеет постоять за себя.
Посидели за столом, я выпил стакан холодного чая, она — два раза по полбокала красного вина…
Вздрагиваю от шаркающих шагов за спиной и тихого, вкрадчивого голоса:
— Ты не одна, Кошечка?
— Как видишь, Котик.
Оглядываюсь и, успеваю заметить маленького — осторожно крадущегося человечка и вправду похожего на кота в пенсне.
«Ещё один тунеядец на шее у „Щени“».
— Это мой муж — Осип Максимович Брик, — опережает меня с вопросом, — не бойтесь, он не ревнивый.
— Я уже это заметил… А Маяковский?
Смеётся:
— Володе, ревновать полезно. Он помучается немного и потом напишет хорошие стихи!
Мда… Ну и семейка!
Что-то её «магия» начала меня отпускать… Как бы так тактически грамотно «спрыгнуть», на неё не залезая? Что-то мне перехотелось: уж лучше проститутку снять — там по крайней мере, всё честно.
Вдруг, она:
— Серафим! Я слышала в «Стойле», что Вы прямо на ходу — только познакомившись, написали стихи про совершено незнакомого человека…
— Про Якова Блюмкина, что ли…?
Как будто пытаюсь вспомнить какой-то рядовой случай и, пожав плечами:
— … Не совсем верно — его «подвиги» у всех на устах.
— Ну, думаю и мои «подвиги» — тоже широко известны, — за словами следует откровенный жест на ширму, — Вы не могли бы, прежде чем мы «займёмся»…
На пару минут прикрываю глаза и, затем открыв их, спрашиваю — поглядывая на рояль:
— Сочинить прямо сейчас стихи про Вас? Да, влёгкую! Ну, если Вы мне подыграете на рояле, конечно… Умеете, Лиля?
Лиля Брик играть на рояле умела и мелодию усвоила влёт!
Нет, я не особый любитель русского так называемого «городского шансона», но мой постоянный приятель по рыбалке был просто помешан на Михаиле Круге.
Я запел несколько и наскоро переделанную песню из его репертуара, под тот же незамысловатый мотивчик:
— 'Я знаю про Вас всё, Вы ж про меня ничто не знаете,
И наша ночь продлиться может до утра,
Вам не понять кто я, Вы только одного желаете:
Чтоб моё фото было видно у стола.
Вы не простая блядь и пользуетесь высшим спросом,
Но царский снят венец — привычный мир разбился на куски
И в очередь, как все — а так, как всё, увы, непросто,
Как скажет старый папа Каган [6] — это же… Каюк!
Вы думали о том — поймаете иголкой жопу
Поэта-дурака: в Париже Вы — богатая мадам.
Но первый же нарком Вам столько дал, что глаз захлопал,
И Вы решили так: с деньгами здесь верней, чем там.
Бельишко, что на Вас, один добряк привёз с Парижа,
А Вы ему взамен — большую шляпу под рога,
Как пугало теперь и я его у Вас не вижу,
Ни днём, ни вечером и даже вот теперь с утра.
У вас три языка, форсюха и фигурка феи,
И адресочек ваш хранит Париж, Берлин и Рим.
А я же в двадцать лет — войну, концлагерь, тиф имею,
Мы страшно далеки, хотя сейчас вдвоём сидим.
Я утром Вам скажу: «Пока!», махнув рукою,
Вы не расплачетесь, не скажете: «Не уходи!».
Дороже похоть Вам — любви, детей, семейного покоя,
И сердца нет и нечему болеть в груди…'.
Надо сказать, что выдержка у секс-символа эпохи НЭПа — была воистину железная!
Она доиграла до конца и, только когда я закончил петь, не оборачивая прошипела сквозь стиснутые зубы:
— Плебей…
С лёгким поклоном:
— Конечно, плебей! На мне ж, красных панталон нет — как на Вас.