Минут пятнадцать я слушал всхлипы из спальни и пил из видавшей виды кружки холодный, скверный чай с неким подобием яблочного повидла. Наконец, выходит — как в воду опущенная, одетая — в монастырь только тотчас идти. Садится на табуретку и, понурив оземь красные опухшие от слёз глаза, шмыгая покрасневшим носом лепечет:
— Ma maman говорила, что… «Целомудрие» девушки не имеет значение, если мужчина любит по-настоящему…
— Вот, как⁈ А, что по этому поводу говорил твой покойный père, пусть земля ему будет пухом?
Ответа не дождавшись, безапелляционно заявляю:
— … Дура она, твоя «maman»! Мужчина, «если любит» — может и промолчать, но ему никогда не будет пофиг. Он, всю жизнь может прожить — но всегда будет помнить, что перед ним — у его жены был один… Или два? Или три или…? А, может — сотни три, или — того больше, мужчин? И, эта мысль всегда будет висеть над вашими отношениями — как острый дамоклов меч.
Притихла и внимательно слушает, опустив голову.
— … Конечно, если какая-нибудь «красотка с характером» (даже с таким «послужным списком»), решит захомутать в мужья какого-нибудь сельского учителя — это не будет играть решающего значения. Но, если она собралась покорить сердце «султана» — ей нужно тысячу раз подумать, прежде чем «раздвигать ноги» перед первым встречным!
Пошмыгав носом, та категорически запротестовала:
— Серафим! Я не «перед первым встречным»… Это… Мой «султан» — ТЫ!!!
Одно радует — никакого «я тебя люблю». Значит, девочка ещё врать не научилась и для перевоспитания не потеряна.
Будем работать! Раскрываю поширше очи:
— Вот, как⁈ С чего бы так⁈
— Мама говорила, что ты — самый порядочный молодой человек в Ульяновке, какой ни за что не обманет. Ещё она говорила, ты здесь у нас надолго не останешься — раз самого Троцкого и Ленина знаешь. Мол, погостишь у отца, поправишь здоровье и в Москву уедешь — а там «очень далеко пойдёшь»…
— … Если ГПУ вовремя не остановит, — перебиваю её хвалебный поток красноречия в мой адрес, — и не отправит куда-нибудь северней Москвы.
Хм… Ну, что сказать? «Деревня», она и есть — деревня! Скажешь им одно — переиначат всё наоборот, в десять раз раздуют — да и, тебе самому же «по секрету» расскажут. Да так, что поверишь!
— Насчёт моей «порядочности» твоя мама не ошиблась: вот почему мы с тобой в данный момент за столом всего лишь чай пьём — а не в койке всякими «безобразиями» занимаемся… А вот насчёт всего остального, твоя уважаемая maman — дала маху!
Ещё раз нажимаю ей на кончик носа:
— Ошибка номер два: неправильный выбор объекта. Я никогда не стану «султаном», никогда не буду жить в столицах, никогда не буду вести публичную, светскую жизнь — о которой ты мечтаешь… Почему, спросишь?
— Почему?
Развожу руками, мол — извини:
— Да, потому что мне это и даром не надо — это всё не для меня. Выше головы не прыгнешь! Я не горный орёл — я никогда не буду парить в вышине и, ты рядом со мной — никогда не будешь гордой светской орлицей…
Поднимает на меня взгляд:
— Ты — умный! И, добрый…
— «Умный»… Ха! Конечно, я — умный! Но, не как лев — думающий как загнать добычу пожирнее в засаду своим львицам. Я скорее, умный — как хозяйственный запасливый хомячок: по зёрнышку, по зёрнышку — собирающий в свою норку запас на «чёрный день». Рядом со мной ты будешь выглядеть обычной серой хомячихой…
Я максимально надул щёки и нахмурил брови, изображая этого мелкого грызуна и наконец развеселил её:
— Хихихи!
— Мой «потолок» это губернский Нижний Новгород — да и то не на «вершине» под палящим «Солнышком», а где-нибудь рядом — «в тенёчке». Ты разве этого хочешь?
— Ннн… Не знаю…
— А «доброта» моя — вообще смертный приговор через «геморроидальные колики»: «султан» не имеет права быть добрым! Он, по своей должности обязан быть злым, жестоким и коварным — иначе, это и не султан вовсе и, он недолго будет властвовать над своим «гаремом»! Ты об этом думала?
Та, в отчаянии:
— Я, я… Я не думала… Я хочу отсюда уехать, Серафим! Хочу навсегда, чтобы…
— В Москву хочешь или сразу в Париж?
Не получив ответа, вполголоса напеваю:
— 'Не смотрите вы так, сквозь прищуренных глаз
Джентльмены, бароны, и леди
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От бокала холодного бренди.
Ведь я институтка, я дочь камергера
Я чёрная моль, я летучая мышь.
Вино и мужчины — моя атмосфера
Приют эмигранта — свободный Париж.