Конечно, «гибкошейным» это сильно не нравилось…
В 1948 году, Главного маршала авиации Голованова Александра Евгеньевича, сняли с должности Командующего авиацией дальнего действия АДД и, отправили учиться в Военную академию Генерального штаба. После её окончания в 1950 году, целых два года пришлось добиваться — чтоб перед самой смертью Сталина, его — маршала(!) назначили командующим 15-й гвардейским воздушно-десантным корпусом, дислоцировавшийся в Пскове.
Первый подобный случай во всей военной истории!
После смерти Сталина, кратковременный взлёт — когда лично Лаврентий Павлович Берия, как специалиста стратегической авиации пригласил Голованова к обсуждению методов использования только что созданного ядерного оружия в возможной Третьей мировой войне.
Этого ему не простили!
После очередного «подковёрного» государственного переворота и, убийства Берии и его сторонников — Голованова уволили из рядов Вооружённых Сил со смехотворной пенсией. Чтоб прожить, большой семье приходилось заниматься огородничеством на оставленной из милости даче и продавать по электричкам собранные в соседнем лесу ягоды. Написанные Александром Евгеньевичем мемуары «Дальняя бомбардировочная…», в которых он отказался упомянуть про встречу с политруком Брежневым и про полученные от него «ценные» советы, издали в сильно усечённом виде только после его смерти в 1975 году.
А, ведь благодаря им мы знаем слова Сталина, сказанные после Тегеранской конференции:
«Я знаю, что когда меня не будет — не один ушат грязи будет вылит на мою голову. Но я уверен, что ветер истории всё это развеет…».
— … Что это ты на меня так странно смотришь, товарищ Свешников? Признал во мне кого из знакомых, что ли?
Его голос вернул меня к реальности.
— Навряд ли, среди моих знакомых имелись когда-либо такие… — привстав, я показал рукой его рост от пола, — за исключением разве что — Владимира Маяковского.
Голованов, враз оживился — видать ему сильно польстило сравнение с уже довольно известным пролетарским поэтом:
— Ты знаешь Маяковского, Серафим?
С лёгкой небрежностью завсегдатая аристократических салунов, я отвечаю:
— Будучи проездом через Москву с Польского фронта, как-то совершенно случайно зашёл в кафе «Стойло Пегаса» — где тусуются футуристы и имажинисты… Пролетарские поэты, то есть. Смотрю — на сцене читает стихи какой-то «дяденька-достань-воробушка»:
' — Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан'.
Голованов поморщился, как от недозрело-кислого:
— А, Сергея Есенина не доводилось видеть?
— «Есенина»? Ну, а как же! Как сейчас помню — в «Доме печати» давали крохотные ломтики черного хлеба с красной икрой и воблой, кроме того — благоухающий почему-то яблоками и мятой чай, разумеется — без сахара. Сижу, слушаю литературный спор на тему: кто больше соответствует революционной действительности — футуристы или имажинисты. Вдруг, кто-то как заорёт: «Я тебя сейчас застрелю!».
Голованов сидел и слушал, развесив уши. Продолжаю вешать на них «лапшу», нагло копирайтя из одной книжки[1] про те — до изумления удивительные и «нескучные» годы:
— … Смотрю — один из посетителей, достав из кармана здоровенный «Кольт», направил его черное дуло на другого: «Молись, хам, если веруешь»!
— Он, что? Контуженный или просто взбесился — перепив?
— Да, нет… «Контуженый», это я. Этот же, впоследствии оказался Яковом Блюмкиным.
— Тот, что убил германского посла Мирбаха⁈ — ахнул Голованов.
— Тот самый… — согласно киваю, — а «взбесился» он оттого, что этот артист шторой свои ботинки вытер: «При социалистической революции хамов надо убивать! — кричит Блюмкин, обрызгивая нас слюнями, — иначе ничего не выйдет. Революция погибнет…».
Делаю трагическую паузу, зловеще вращая глазами и затем: