— Это вопрос чрезвычайно важный, и я хочу вас немного информировать, чтобы вы были готовы завтра принять соответствующие решения, как и подобает настоящим пролетариям. Товарищи, все мы хорошо знаем, какое значение в реконструктивный период приобретает…
— Хорошо еще, что не сегодня, а завтра, — заметил бритый рабочий. — Ведь это обдумать надо… Как-то так…
Старик, добродушно улыбаясь, заметил:
— Да, крепостное право еще дед мой, царство ему небесное, отменил…
Ленчик с удивлением посмотрел на старика, но тут же отвернулся, так как услыхал голос отца:
— Прошу слова.
— Наверное, опять о кружке изобретателей, — проговорил старик, надевая шапку. — Носится с ним, как с писаной торбой. Только и делают, что изобретают, а мы все топчемся на одном месте…
Оттого, что этот старик, который утвердительно качает головой, в то время как глаза говорят «нет, нет», так плохо сказал об отце, Ленчику очень захотелось сказать ему что-нибудь злое, оскорбительное. «Черепаха!» — вот что хотелось ему сказать. Но старик ушел, а отец получил слово.
Он вышел вперед, окинул строгим взглядом собравшихся и рассек рукою воздух:
— Товарищи!
Лицо у отца побледнело, и на щеке стал отчетливо виден старый, давно затянувшийся шрам.
— От имени троих рабочих — Лейба Рейшиса, Пелагеи Некритиной и Антона Шатюка — я заявляю собранию, что с нынешнего дня мы считаем себя мобилизованными, как красногвардейцы пятилетки, мы решили законтрактоваться на заводе до конца пятилетки… Это большая ответственность, и мы приложим все наши силы, чтобы быть достойными звания красногвардейцев пятилетки. Надеемся, что все рабочие нас поддержат…
Раздались аплодисменты. Ленчик тоже хлопал до боли в ладошках и радостными, благодарными глазами смотрел на отца и мать. Но те его не замечали. Они рассматривали какие-то листочки, и председатель что-то говорил им.
Потом он вынул из портфеля еще пачку листочков и поднял их над головой. Пачка рассыпалась, и Ленчик увидел напечатанное крупным шрифтом слово: «Обязательство».
— Товарищи! Кто еще?
Несколько десятков рук потянулись к столу, пачку листков разобрали.
А те, кто чего-то ждал и чего-то боялся, потихоньку ушли из цеха.
— Давай-ка сюда, Лукич, подпишем!
Люди расходились, пряча листочки в карманы.
— Красногвардейцы так красногвардейцы, черт возьми!..
— Хорошо!
4
Когда Лейба и Пелагея вышли из цеха, рядом с ними неожиданно очутился Ленчик. В глазах его светилась радость, щеки пылали.
— Ты как попал сюда?
Ленчик совал им свою горячую руку.
— Правильно вы сделали, так и надо… А в Степановку не надо. Я уже не хочу в Степановку…
Родители непонимающе переглянулись.
— Ты что? Был на собрании? А как ты попал?
— Я… Это… Но я думал… — лепетал Ленчик. Он никак не мог рассказать, как он здесь очутился.
Наконец, когда они уже вышли на улицу, Ленчик рассказал о занятиях звена, о Гришке, которого тоже дразнили. Тот еще вчера решил пойти к отцу на завод — посмотреть, что он там делает… Но по дороге Гришка увидел возле магазина Центроспирта милиционера, который втаскивал человека на извозчичьи дрожки. Гришка подошел поближе, и это оказался его папа…
Ленчик почувствовал, что говорит совсем не то, что следовало. Он не должен был это говорить… Они не хотел… Ленчик запутался, покраснел и спрятал лицо в маминой руке…
Но когда Ленчик поднял голову и взглянул на родителей, у него сделалось так хорошо на душе, что он схватил отца и мать за руки и потащил их вперед, с гордостью поглядывая на прохожих. Ему хотелось подбежать к каждому и кричать о том, что теперь его не за что дразнить, что его родители всегда были красногвардейцами и сейчас они тоже красногвардейцы.
И Ленчик радостно смеется.
И все — трамваи и автобусы, автомобили, мотоциклы, конские копыта, все выстукивают по мостовой:
— Хо-ро-шо! Хо-ро-шо! Хо-ро-шо!
На неостывший асфальт падают желтые и красноватые листья. Ленчик ловит на лету один лимонно-желтый листок и швыряет его на тротуар. Но листок падает на лицо рабочего, который варит асфальт в горячем котле. Рабочий поворачивается и кричит сердито:
— А вот я тебе, пацан!..
Но Ленчик не боится. Он подбегает к отцу, прячет голову в его пальто и весело хохочет…
1941
В освещенном кругу
Сапожник Хаим (его до сих пор так называют) погнал стадо домой. Впереди шли десятка два коров; сытые, они осторожно несли тяжелое розовое вымя, то и дело хлопая себя хвостами по круглым бокам. Он шел позади, зажав под мышкой длинный бич, и неторопливо свертывал цигарку.