— Скажи-ка, Давид, а твои четыре прогула в прошлом месяце не имеют отношения к этим семнадцати процентам? — спросил Яшка, на сей раз даже без своего «если возможно».
— Какие четыре прогула? У меня за эти дни есть больничный лист. Не думай!
— Да, у тебя всегда больничные листы, когда выпить хочется. Знаем! — сказала Рося.
— Товарищ председатель, — обиделся Давид. — Слово предоставлено мне… Я еще не кончил.
— Ну, говори, говори, если возможно! — крикнул Яшка.
Давид хотел сказать еще насчет тарификации. Тарификация ни к черту не годится!
— У тарификатора, видать, кошачья память… Зарабатываешь рубль в день, из сил выбиваешься… — поддержала его Павлова из никелировочного цеха, облизывая подкрашенные губы.
— А кто же виноват, если ты гонишь брак? — крикнула Рося. — Еще говоришь…
Рося метнула возмущенный взгляд в сторону Павловой, будто плюнула, и сказала сидевшей рядом Тане:
— Вот такие и виноваты…
Тогда поднялась Таня.
— Так вот, товарищи, где собака зарыта: прогулы, брак, не хотят работать. Вот откуда берутся эти семнадцать процентов. И администрация, конечно, тоже… не ремонтируют вовремя, не меняют старых спецовок и так далее. Но мы сейчас об этом не будем говорить. Я предлагаю проголосовать предложение товарища Роси относительно работы без выходных, пока не выполним план за март.
— Да, если возможно! — поддержал Яшка.
— Голосовать!
Стали голосовать предложение Роси.
Все проголосовали «за». Яшка поднял обе руки и опустил их на плечи сидевших впереди Роси и Тани. Они обернулись улыбаясь.
Давид, Павлова и другие, что шептались по углам, тоже голосовали «за».
4
Темная ночь проходила мимо, обходя стороной большие окна цеха, пока не потускнела и не повисла мягкими серыми абажурами над электрическими лампочками. Иным, казалось, стал воздух; по-иному гудели моторы, взлетали приводные ремни и падали в переполненные ящики готовые пряжки.
Проснулись сирены, прогудели гудки, раннее летнее утро заиграло на острие штыка у охранника, делавшего последний круг по фабричному двору.
Начали подходить рабочие первой смены.
Это был первый выходной день, который решили отработать. Но когда мастер распределил рабочих, оказалось, что одного человека не хватает.
— Кто же это не пришел? — никак не мог сообразить мастер.
— Кто? — Рося сдвинула густые брови. — Павлова! Павлова не пришла…
— Ах, черт ее побери! — выругался мастер, с досадой плюнув сквозь зубы. — Что же делать? Полировочная шайба будет простаивать… Снять со щеток никого не могу, там и так полно работы… А сегодня надо выдать десять тысяч штук, хоть лопни! Это к заказу. Директор вчера сказал определенно. Эти десять тысяч штук уже отникелированы, их надо полировать. Надо двух человек.
— Расстреляла бы таких! — крикнула Рося.
— А ведь на собрании руку поднимала «за». Вот тебе и «за»!
— Я остаюсь! — сказал Шлойма.
Все удивленно оглянулись на него.
Он уже стоял у крана, собираясь умываться, но теперь спустил рукава рубахи и снова стал натягивать свой рабочий халат.
— Я остаюсь.
— Ты?
— Да.
— Вот молодец, Шлемка! — воскликнул мастер, положив обе руки ему на плечи. — Понимаешь, эти десять тысяч штук надо обязательно отполировать. Понимаешь? Зато, если кончишь раньше, можешь уходить, а завтра выйдешь во вторую смену…
— Ладно, ладно, — перебил Шлойма. Не нравился ему тон мастера — как будто он ради мастера остается.
Он обернулся к ребятам.
— Ну, чего смотрите? Зато эти семнадцать процентов будут у меня в ящике. Я вовсе не желаю уступать их Павловой, понимаете?
Третья смена ушла. Шлойма подошел к своему месту.
5
Таня надела белую в черную полоску майку, взяла желтый фанерный чемоданчик и вышла на улицу.
Было около двух часов. На работу еще рано, но ей хотелось просто погулять по улицам, уж очень было солнечно и тепло. Мальчишки-чистильщики барабанили щетками на углах, а газетчики уже бегали, выкрикивая:
— Вечерняя! Вечерняя!
По улицам вверх и вниз бежали переполненные трамваи и при встрече приветствовали друг друга веселым и звонким «Дзень добры!», «Дзень добры!» Таня вспоминает Варшаву. В 1925 году ее отцу пришлось эмигрировать оттуда, ему грозила виселица. Он уехал вместе с Таней. Они долго жили в Киеве, потом его назначили секретарем партийного комитета в районном центре. Там она познакомилась с Шлоймой.