— Предположим, Рикки не нашли, тогда как? — спросила я, полностью захваченная этой историей.
— Есть еще мистер Бекк, Стивен Бекк, еще один двоюродный брат, который бы получил это наследство, если бы вас не нашли. Мы беседовали с ним и его женой Марион. Они живут чуть дальше, в Олчестере — маленьком городке. Семейная пара не проявила интереса к Шангри-Ла. Думаю, они просто жаждали, чтобы мы нашли вас. Как я уже говорил, это место не стоит проблем, возникших с оформлением наследства.
Стивен и Марион. Двоюродные! Они знали Рикки еще ребенком! И живут неподалеку, и адрес их имеется. Это уже интереснее. Мы собрались уходить.
— Может, у вас найдется время привести место немного в порядок перед продажей? — предположил Джон. — Есть все причины, чтобы считать себя опекунами и хранителями дома в последующие месяцы.
Шангри-Ла! Наш приют, где сбываются мечты. Пока мы ехали вдоль набережной, ленивое солнце то выползало, то вновь исчезало, отражаясь случайной вспышкой в лобовом стекле, нехотя преломляясь в сером море, высвечивая нимб из золотых волос девушки, которая шагала рядом с мужчиной — две отважные души на прогулке, открытые всем ветрам.
— Воспоминания возвращаются? — поинтересовалась я.
Кусочек детства, времени сильных впечатлений, проведенный в английском приморском городе, должен был оставить неискоренимые следы в памяти. Скалистые заводи, мокрый песок, всплески белой пены возле волнорезов… Белые чайки пролетели совсем низко над машиной, перекрывая своим хриплым криком звук мотора.
— Нет, — сказал резко Рикки. — Я уже говорил, я почти ничего не помню. — Казалось, он и не хотел ничего вспоминать.
— Конечно, если ты намеренно их перечеркиваешь, то и не вспомнишь, — с раздражением сказала я.
Что со мной? Уже несколько дней я плохо себя чувствовала, но подло было с моей стороны вымещать это на нем. Я сжала его колено, как бы прося прощения. Он усмехнулся в ответ:
— Ты отвлекаешь меня от дороги как раз, когда мы почти приехали. — Он указал: — Морское шоссе!
Мы свернули с приморского бульвара на неухоженную дорогу между деревянных хижин, еще закрытых. Сейчас я поняла, что имел в виду Джон Фермер, говоря о «не том конце города». Казалось, дорога иссякла, дальше ее просто нет, и не имеет смысла ехать дальше, а бунгало не добавили никакой ценности.
И, наконец, я увидела его. Уединенный, в стороне от дороги, за когда-то белой, а сейчас полусгнившей изгородью. Запущенная аллея, засаженная кустарником, и какой-то низкорослый, папоротникообразный куст, который, как мне показалось, вел случайное и непрочное существование на побережье. Конечно, среди бунгало все это выглядело явно не к месту.
Строение было довольно большое и когда-то, должно быть, служило удобным домом для семьи. Рикки отстегнул ремень безопасности, выпрыгнул из машины, стал искать ключи. Я последовала за ним.
Все было не так уж плохо, как я боялась. За вечнозеленой аллеей цветущая вишня осыпала розовые лепестки на дорожку, и, когда Рикки открыл дверь, луч света проник внутрь вместе с нами, высветив голубые, красные и зеленые оттенки покрытой клеенкой прихожей.
Затем, когда я вошла сюда следом за Рикки, на секунду меня охватила слепая, беспричинная паника, побуждая бежать, бежать, скорее бежать из этого места. Мне показалось, будто холодная рука скользнула по моему лбу, и я боролась с собой, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Конечно, было холодно и сыро, хотя не чувствовалось запаха кошек.
— Ну, вот и она, — грамматика Рикки подкачала, когда он открыл еще одну дверь в то, что называлось залом. Окна французского стиля открывали оранжерею.
Я стояла рядом с ним в этой тихой комнате. Маленький круглый столик покрыт красноватым сукном, его ножки испытали на себе когти многих поколений кошек. Казалось, что кресло-качалка было готово наклониться вперед, как будто кто-то, сидящий в нем, был готов встать и встретить нас. Я чувствовала себя человеком, вмешивающимся в дела чужого дома, где все еще кто-то жил. Рикки же казался спокойным.
— Не думаю, что она что-либо изменила за эти двадцать лет, пока я здесь был.
Грамматика опять подкачала. Я подавила в себе порыв поправить его. Он делал ошибки лишь тогда, когда говорил не думая. Мы направились к маленькой, неприбранной кухне. Рикки пожал плечами:
— Тот, кто купит этот дом, уберет ее совсем.
Грусть, которая часто присутствует, когда умирает старый человек и его личные вещи, заботливо собранные за всю жизнь, выбрасывают как ненужный хлам, вдруг охватила меня. Я заметила явное свидетельство присутствия тети Эммы: голубой глиняный кувшин на подоконнике с желтыми лепестками у ободка. Должно быть, когда-то в нем стоял букет хризантем. Стопка разномастных блюдец, когда-то расставленных по кухне, — белые кружочки напоминания об исчезнувших кошках. В шаткой оранжерее с гвоздей свисали пучки бессмертников и еще каких-то сухих цветов.