Рикки тащил меня дальше через оранжерею в сад. Маленький, забытый всеми сад.
— Осторожно, — предупредил он, отдернув меня от края колодца, скрытого зарослями высокой травы.
— Это ведь опасно! — сказала я. — Удивляюсь, как она дожила до таких лет.
— Она всегда помнила о нем, — пояснил Рикки. Он засмеялся. — Однажды я положил на него дощечку и бросал камни, чтобы услышать эхо. Она страшно злилась.
— Не удивляюсь. Значит, ты все-таки помнишь кое-что!
— Совсем чуть-чуть, обрывки, — уклонился он. — Пойдем наверх.
Нехотя я повернулась и пошла за ним внутрь. Затем еще раз оглянулась. Маленькие кустики бледно-желтого первоцвета росли у тропинки, а дальше, тяжело наклонившись к изгороди крупными белыми цветками, сияло грушевое дерево. Красивое место. И чувства так переполнили меня, что мне снова стало плохо.
Я тяжело взбиралась по узким ступеням за Рикки. Он говорил и говорил. Я была как пьяная, казалось, голова набита ватой. К нашему удивлению, в большой спальне стояла двуспальная кровать, покрытая вышитым стеганым одеялом. Может, она хранила родительскую постель.
— Душно, — Рикки распахнул окно, и мне было приятно почувствовать легкий ветерок на разгоряченном лице. — Кажется, она любила картины.
Я огляделась: один или два местных пейзажа, олень в шотландской долине. Ну, хорошо!
— Мы должны сохранить хотя бы ее картины, — сказала я.
Какое-то мгновение я смотрела в сад. Рикки исчез в маленькой спальне, которая смотрела на другую часть участка. Он все еще разговаривал со мной, и его голос звучал совсем издалека.
Вдруг он замолчал, и наступила тишина. Через минуту я вышла из комнаты и пошла туда, где стоял Рикки, глядя в окно. Что-то неестественно прямое и жесткое в его позе показалось мне странным.
— Рикки! — позвала я.
Ответа не последовало. Я подошла и встала сзади него. Как будто в трансе, он уставился туда, где у неровного холмика или куска скалы одиноко стояло маленькое, кустистое деревце, густо покрытое маленькими белыми цветочками. Солнце зашло, и небо приобрело серо-стальной цвет.
Он ответил мне наконец, не отрывая глаз от этой картины, ответил неожиданно и сухо:
— Шотландская рябина.
Странно, однажды он уже упоминал ее, в тот первый отпуск. Я думала сначала, что в его памяти осталось лишь название, а сейчас поняла, что не все так просто. Хотя он и слышал меня, и ответил, он все еще был где-то далеко, там, где он был недостижим. Он не двигался. Мне хотелось сказать что-то, что вернет его ко мне, разрядит напряженную атмосферу.
— Рикки, — услышала я себя, говоря на высокой ноте, с нажимом. — У меня будет ребенок.
Он тут же обернулся, и мгновение мы смотрели друг на друга. Я не знаю, что было в моих глазах, но в его я увидела ужас. Я почувствовала, как рыдание подступает к горлу. Повернулась и, не разбирая дороги, побежала вниз по лестнице. Я запнулась уже на последней ступеньке, и он поймал меня и поднял, как маленькую. Но у меня перед глазами стоял его взгляд.
— Пусти меня, — я попыталась высвободиться. — Уходи, уезжай во Францию. Ты мне не нужен. — Я боролась с кольцом, пытаясь стащить его с пальца.
— Лорна, Лорна! — Он повернул меня лицом к себе, ухватив за руку. — Посмотри на меня. Собери себя.
Я невольно начала улыбаться на его очередную ошибку. На меня смотрел прежний Рикки: ласковые, обеспокоенные глаза — почти удивленные.
— Тебе весело? — завелась я.
— Ах ты, моя старомодная девочка. — Он привлек меня к себе, отвел в оранжерею и посадил на широкий подоконник. — Итак, у тебя будет ребенок. Значит, мы поженимся раньше, а ты купишь себе платье пошире. Я так и подумал тогда, во Франции, что я у тебя первый, а мы не поговорили об этом.
— Я не принимала таблетки, — сказала я. — Я не думала…
— О, мои обольстительные чары! — Рикки улыбался во весь рот.
— Нет, чары Лазурного Берега, — парировала я.
— Когда ты узнала об этом?
— Минуту назад, — призналась я. И когда я произносила эти слова, во мне росло удивление: еще минуту назад я ничего не знала, а теперь говорю эти невероятные слова.
— Ты должна знать наверняка.
Я кивнула, но в глубине сердца я знала точно.