Сокуг молча кивнул. Рогор тут же спросил:
— А почему ты его посылаешь, госпожа Триша, а не меня? Из Скъёга каждое слово клещами тянуть надо.
— Как раз поэтому. — Я глянула на Сокуга. — Много не болтай, слышишь? Если Ерша спросит — ты ничего не знаешь, тебя об услуге попросили, вот ты и услужил, по старой памяти. И.
Я вдруг задумалась — а если Ерша заподозрит какую хитрость, начнет допрашивать Сокуга, вместо того, чтобы приехать?
— И вот ещё что. Скажи, что Триша Ирдраар просила передать ему поклон от дочки Добуты Варятича. Повтори.
— Поклон от дочки Добуты Варятича. — Послушно сказал Сокуг.
— Кто это? — Удивилась Арания. — Этот Добута Варятич? И дочка его?
— Дед пыхто с пыхтовишной. — Я развернула её к двери, легонько подтолкнула в спину. — Не бери в голову. Ну, ступайте, храни вас Кириметь-кормилица. Не мешкайте.
— А ты? — Всполошилась Арания. — Останешься одна с этим? И кто этот Ерша? Тришка, ты у меня за спиной с кем-то снюхалась?
— Увидимся, тогда поговорим. — Твердо пообещала я. Глянула на норвина. — Рогор.
Он понятливо кивнул, подхватил Аранию за локоток и потянул к двери.
Глава восемнадцатая. Торг за тайны — тайный торг
Норвины с Аранией ушли. Я выждала, пока они отъедут от избы подальше, потом вышла.
За поездками и разговорами время прошло незаметно. День перевалил за полдень, небо меж деревьями сияло чистой голубизной, навроде цветочков на льне. От утренних туч и следа не осталось.
Прикрыв за собой дверь, я глянула на едва заметную тропку, уходившую под деревья. Выйдет ли по-моему? Согласиться ли Ерша приехать сразу же, без лишних расспросов? И смогу ли я уберечь от беды всех — Аранию, себя, норвинов. пусть они и злодеи, но даже в них есть что-то хорошее. Только сразу его не найдешь — прежде на них надо долго ногами топать и кулаком грозить. А ещё лучше грозить не кулаком, а самим королем. Что я и сделала.
Старая ель по ту сторону прогалины, где стояла избенка, качала лапами, словно здоровалась и утешала. На прогретой солнцем прогалине пели кузнечики, но из-под деревьев тянуло прохладой. Я подперла дверь осиновым колышком, что нашелся рядом с прогнившими ступеньками. Там же, у крыльца, отыскала ржавый обломок — то ли отломанный конец старого серпа, то ли лезвие от сточенного ножа. И отправилась в лес, взяв его с собой.
Трясица, что прихватывает разрезанные жилы, и семицвет, который останавливает кровь, нашлись быстро. А вот живолист, придающий силы и заживляющий раны, попался не сразу. Далеко уходить я не хотела, вдруг явится кто незваный, да увидит замученного в избушке — поэтому прошлась лишь по ближним чащобам. И вскорости завернула назад.
Там-то, на обратном пути, и попался мне на глаза живолист — длинные острые листья, поверх которых на стеблях покачивались мелкие желтые цветы, по пятку на каждую гроздь. Да не где-нибудь попался, а под разрушенной сараюшкой со стороны леса. Милостива оказалась Кириметь-кормилица к господину варескому послу. Вот и дикий живолист рядом с брошенным жильем прорастила, редчайшее дело для этой травы.
Прежде чем вернуться в избу, я бесстыдно завернула подол, пропорола сорочицу подобранным обломком и отодрала от неё четыре полосы. Одежку, конечно, напрочь испортила, она у меня теперь походила не на исподнее, а на ночную душегрею бабки Мироны. Зато было чем перевязать руки послу.
То, что открылось у господина Лютека под повязками, я до самой смерти не забуду. Какой там семицвет с трясицей — поздно, вместо пальцев одни пеньки кровавые остались. У меня инда слезы наворачивались, пока я те изувеченные руки обкладывала перетертым в жмени живолистом и перевязывала.
Желание мое — уберечь от беды всех, и себя с Аранией, и норвинов — теперь гляделось по-другому. Может, и не стоило норвинов-то уберегать? Вон ведь что сотворили с живым человеком.
Лютек Калесци плакал, пока я трудилась над его руками.
Называл меня пресветлой госпожой и умолял отпустить, даже про детей рассказывал. Я затянула последний узел на повязках, выпрямилась. Украдкой утерла слезу. Да только плачь не плачь, а варесец сам беду на себя накликал, поехав к Парафене. Не брал бы у цорсельца кошеля, не ехал в Неверовку — сидел бы сейчас дома, без денег, зато в добром здравии.
Плакал господин иноземный посол так жалостливо, что у меня прямо руки чесались отвязать его от скамьи. И отправить домой. Жалко было увечного, болящего. Приходилось все время напоминать себе, что королевича, к примеру, никто не пожалел.