— А потом, — перебила меня Морислана. — Надо завести его в храм Киримети прежде, чем Ерислана заметит случившееся. В этом главная трудность. Я поняла. Что ж. Верч Медведа из тутешей, и Согерд по отцу верует в Кириметь. А великая богиня-кормилица разрешает супругам порушить семью, только если этого желает жена. Это в тутешской вере мне нравиться больше всего.
Она выпрямилась, поморщилась, потерла правый бок.
— Ещё нужно найти человека, который намажет вилцы наследника приворотным зельем. Ну а прочее по ходу дела. Неплохо. Весьма неплохо. Ступай.
Морислана махнула рукой, высылая меня из горницы. Но я не пошевелилась.
— Перед пиром вы обещали назвать имя моего отца, если все пройдет хорошо.
Морислана опять сморщилась, да так, что на лбу появилась непривычная для неё морщина.
— Быстро просишь. Пока что вся твоя служба — нарядилась госпожой да посидела за господским столом.
— Я туда не рвалась. — Напомнила я. Без угрозы, но и без угодства.
— А вы обещали, что скажете имя.
— В обмен на преданность. — Госпожа матушка качнула головой. — Но не в обмен на сиденье на пиру.
Я замерла. А ведь и правда, ясного уговора про имя отца у нас с ней не было, одни намеки.
— В следующий раз никуда не пойду. — Пригрозила я ей. — Коль у тебя, госпожа Морислана, все слово в слово, то и у меня все слово в слово будет. Ты меня как травницу нанимала, а не по пирам расхаживать потешной девкой, косые взгляды ловить. Вот и не жди от меня больше снисхождения, об Арании заботы.
Она вдруг глянула — и с жалостью, и рот брезгливо перекосив. Потом разгладила лицо, глянула вбок, в пустоту светлицы.
— Ладно-ладно. Варята, вот как звали твоего отца. Господин Варята, сын Калиня. Когда-то ему принадлежал земельный надел в Новинском верчестве, потом он погиб на границе. Калинь, его отец, сложил голову там же, мать умерла задолго до этого. Больше в их семье никого не было, так уж получилось. И больше я ничего не скажу. И говорить об этом снова не желаю. Поняла?
— Спасибочки, госпожа Морислана. — Со всем моим вежеством поблагодарила я.
Госпожа матушка ответить не соизволила, услав меня прочь резким взмахом руки.
Алюня, видать, успела пробежаться и через мою светелку, потому что на этот раз меня внутри ждала зажженная свеча. Я переоделась в простую сорочицу, привезенную из деревни. Укрыла печку своей зимней шалью, и бережно разложила по холстине зеленый наряд. Погладила ластящийся к руке шелк. Хорошо бы Морислана не потребовала его назад. Вот приеду домой, да одену эту красоту, а потом выйду на праздник — то-то люди подивятся! Такого в Шатроке ни у кого нет, даже у Малки, дочери Арфена-мельника.
А если ведьмы снимут проклятье, с таким платьем и другим лицом быть мне на селе красавицей. Может, даже первой. Я улыбнулась и ещё раз погладила ткань.
Мыслей у меня в этот раз было много, так что уснуть скоро не удалось. Сначала я ворочалась и думала об отце, несчастном погибшем Варяте, которого никогда не видела. Каким он был? И как погиб? Успел ли увидать меня перед смертью, или скончался прежде, чем я родилась? Раз Морислана не хотела об этом говорить, придется разузнать все самой.
Начну с прислужников верча из этого Новинского верчества, решила я. Глядишь, и доберусь до того, кто знал отца самолично.
Зато теперь я знала, что по отцу родом из тутешей. Значит, правильно делаю, когда прошу у Киримети помощи — под её защитой мне положено быть. А не под опекой Дина и Трарина, норвинских богов, которым молится Морислана.
Потом мысли перекинулись на ведьму, виденную на пиру. Раз она главная в Ведьмастерии, как сказала Арания, значит, сил у неё побольше других. Вот к ней и надо пробиваться, нечего тут на приспешниц размениваться.
Наконец я уснула — и увидела сон, в котором склонялась над нашей речкой Шатеркой, над заводью под яром, где в прошлом году утонула одна из сельских девах. Тихо, лист не шелохнется, ни ветерка, ни дуновенья, и речка Шатерка лежит передо мной гладкая, как стекло.
Я глядела в воду и видела в ней своё лицо, отраженное в речной глади — лицо Морисланы. Волосы лились по плечам, цветом и блеском такие же, как у моей родительницы.
А потом я вдруг очутилась на главной улице Шатрока. Все село высыпало из домов, и я поплыла меж ними неспешной лебедушкой. Вслед глазели парни, одобрительно кивали мужики, перешептывались бабы и зло щурились все наши девки. От таких переживаний я даже во сне взопрела и зарделась.
Наутро сон вспоминался мне со стыдом, смешанным с радостной надеждой. Одно огорчало — я никак не могла вспомнить, в каком платье гуляла во сне по Шатроку. Прямо хоть плачь.