Дочь Даша пришла как раз в тот момент, когда суп был почти готов, а котлеты уже лежали на большой тарелке, украшенные веточками свежей петрушки. Восхитительные ароматы носились по квартире, но вскоре им становилось тесно, и они вылетали в открытую форточку. Глубоко втягивая воздух носами, и задирая головы вверх, прохожие с интересом рассматривали окна, гадая, откуда идут такие аппетитные запахи.
Даша кивнула матери и, придерживая Мишутку, сидевшего в сумке-кенгуру, быстро прошла в свою бывшую комнату. Сидевшие на полочке мягкие игрушки терпеливо ждали свою хозяйку и не позволяли забыть о детстве. Достав из сумки небольшого рыжего медвежонка, Даша усадила его рядом с друзьями и щёлкнула по носу синего зайца. Тот чудом не упал, когда радостно наклонил голову вперёд. Мишутка довольно загукал.
– Ты надолго? – заглянула в комнату Нина. – Обедать будешь?
– Нет, я Мишку только покормить. Если уснёт, кофейку выпью.
– Что врач сказал?
– Да что он может сказать! – раздражённо махнула рукой Даша, устраиваясь с сыном в кресле. – Живот мягкий, ребёнок довольный. Значит, молоко хорошо усваивается.
– Тогда чем ты недовольна? – удивлённо спросила Нина.
Даша вздохнула и закатила глаза:
– Мама, ребёнок не какал уже шесть дней. Шесть! А врач даже анализов никаких не взял, живот помял и решил, что всё в порядке. А если что серьёзное, а если он болен?
– Доча, не накручивай себя. Врач в этом лучше разбирается, чем мы. И если он сказал, что всё нормально, значит, так оно и есть. И раз уж мне его Ритка посоветовала, значит, он хороший специалист. Ну не зря же она мед заканчивала, знает, что к чему.
– Мама, тебе его совсем не жалко, да? – бросив мрачный взгляд, поинтересовалась Даша. – Как можно быть такой равнодушной, когда твой внук болен.
– Да чем же он болен? Ты что выдумываешь?– уставилась на дочь Нина, замерев в дверях. – Ты же ничего, кроме груди, и не даёшь ему. Был бы он на искусственном вскармливании, тогда да, но ведь он ничего не ест, кроме твоего молока. Что ты такое говоришь, дочь?
Даша, еле сдерживая слёзы, слегка покачивала Мишутку. Поправив упавшую на лоб жиденькую прядку волос, она неожиданно зло посмотрела на мать и с упрёком повторила, глядя прямо в глаза:
– Даже пожалеть не умеешь!
– Да зачем же мне вас жалеть-то? – Нина тяжко вздохнула. – Что же, вы ничего, кроме жалости, не заслуживаете? А как же любовь? Мне кажется, любовь намного лучше, чем жалость. А вас всех я люблю, даже не сомневайся.
Даша оставила слова матери без внимания. Прижимая сынишку к груди, она грустно гладила его пухлые щёки, размазывая упавшие слёзы.
– Ну, хорошо, если не доверяешь этому врачу, давай я вечером позвоню Рите и она посоветует другого. Только мне уже неудобно ей надоедать. Ну и паникёрша ты у меня! Бросай придумывать всякие ужасы, корми ребёнка и пошли пить кофе, я чайник пока вскипячу. – Нина нежно посмотрела на дочь и поспешила на кухню.
Не успела она расставить на столе приборы, как требовательный и настойчивый звонок оповестил о приходе гостей. Нина распахнула дверь и сразу же отпрянула от густого запаха мочи и лекарств. Прямо напротив неё, на холодных квадратах плитки, сидел, привалившись спиной к стене, мужик. Он так низко опустил голову, что не видно было лица. Волосы скрывала чёрная сальная вязаная шапка, а тело старая, заляпанная грязью и разодранная на плече олимпийка. Такие давно уже никто не носил. На светлых вставках рукава виднелись бурые пятна, о происхождении которых не хотелось даже думать, а на серых штанинах хорошо были заметны засохшие подтёки и налипшая паутина. И даже когда он поднял голову и медленно посмотрел на Нину, даже тогда не признала она в нём своего сына. Усмехнувшись, он попытался встать, уперев руки в заляпанный подошвами пол. Под задранной брючиной мелькнули жуткие раны и Нина, схватившись за горло, прислонилась к дверному косяку. Ромка, немного постояв на шатающихся ногах, вскоре сполз по стеночке вниз и грустно улыбнулся матери:
– Привет!
Слишком много времени прошло с тех пор, как она видела эту, такую родную улыбку. Нина не сводила взгляда с бледного худого лица, на котором из той картинки, что она так трепетно хранила в памяти, сохранились лишь только глаза. По-прежнему немного смешливые и печальные одновременно. И улыбка, которая не раз выручала его и частенько позволяла избежать наказания за свои детские шалости.