– Нет. Но что же делать? – Тоня сама уже плакала. – Она всё равно узнает. Не сейчас, так потом.
– А ты Серёже не говори ничего.
– Как не говорить? Он ведь отец ребёнка!
– А вот так! Он же сказал, что готов взять тебя с чужим, вот пусть и берёт. А потом расскажем. Как мамы не станет. Пожалей маму!
*
– Шалава! – Сергей не устоял на ногах, рухнул на пол и затих. Из карманов вылетела мелочь и со звоном рассыпалась по полу.
Тоня растормошила его, помогла подняться и уложила в кровать. Быстро, привычными движениями, начала раздевать мужа. Стянула ботинки и носки и сразу же направилась в ванну, за ней по дому потянулся едкий, режущий глаза запах. Бросив ботинки в коридоре, швырнула носки в стиральную машину. Вскоре следом за ними полетела остальная одежда – грязная, пропитанная дикой смесью бензина, испражнений, перегара и солёной рыбы.
На кухне Тоня достала таблетку, торопливо положила под язык и прилегла на диванчик.
Разбудил её стук в дверь. Не успела встать, как вошёл пожилой мужчина – высокий, грузный, слегка за шестьдесят, с большим торчащим вперёд животом, с лысиной на макушке, в очках в стильной золотой оправе. Он брезгливо поморщил нос.
– Что, опять нажрался? – мужчина скривил губы.
– Костя, не надо так. Ты же знаешь, что он не виноват.
– Тебе себя не жалко?
– У меня всё хорошо. Серёжа почти не пьёт. И на работу вон в понедельник пойдёт устраиваться. Сторожем его на элеватор берут.
– Да кому он там нужен! Прогуляет пару раз, запьёт – мигом уволят. Они не ты, терпеть не будут.
– А он не будет пить. Как устроится, так и не будет.
– Ну-ну, – усмехнулся Костя. – Слышали. Знаем. Ладно, не о нём речь. В общем, уезжаем мы. Ты же знаешь – у Надежды родня в Америке, вот мы и решились. Да и маме там будет лучше, мы уже и клинику нашли хорошую.
– А Ваня как же? Ведь он так бабушку любит. Как она с ним расстанется?
– Из-за этого я, собственно, и приехал. Видишь ли, сын с нами едет.
– Как с вами?
– Тонь, ну ты сама подумай – какие у него здесь перспективы? А там молодые учёные ценятся.
– И что же, я его больше не увижу?
– Почему не увидишь? Увидишь. Он приезжать будет. Навещать.
На улице раздался длинный, настойчивый гудок, и Костя с облегчением вздохнул.
– Ну, мне пора. Дел перед отъездом много. Мы уже всё продали: вещи, машину, квартиру. Так что назад дороги нет. Извини, но реально времени нет – дико спешу.
Машина перед домом уже давно уехала, а Тоня всё ещё продолжала стоять, глядя невидящим взглядом перед собой, пока грохот за спиной не заставил её вздрогнуть.
– Удирает, засранец! Это же надо – с матерью родной не попрощался. Вот мудак! Ну и пусть валит.
Тоня, внезапно осознав произошедшее, тихонечко не то завыла, не то заскулила. Прерывисто, с хриплыми всхлипами. А потом заголосила, схватилась за голову, и стала раскачиваться, словно маятник, посреди коридора. А потом закричала, да так громко, что оглохла и мигом охрипла от своего крика. Перед глазами всё поплыло, затуманилось. Очнулась уже на кухне, на диване. По лицу стекала вода, рядом стоял испуганный Серёжа с кружкой в руках.
– Очнулась, вот и славненько, – забормотал он. – Выпей-ка водички. Да ладно тебе, мать. Забудь паршивца. Я тебе говорил, что он гнилой, весь в отца. А папаша его мудак – воспользовался тем, что ты не соображаешь ничего, и соблазнил. Тебе же пить совсем нельзя! Жаль, что рожу ему не начистил тогда – зря ты меня отговорила. А теперь и Ванька на мать родную забил. Ты ему всю себя отдала, всё для него делала, а он всегда бабку больше всех любил, только её и слушал. Я-то ладно, переживу – чужой я ему, понимаю.
Тоня всхлипнула.
– А вот это ты, мать, бросай. На вот лучше, возьми. Для тебя купил.
Тоня увидела перед собой брелок с грустной лошадиной мордой.
– Слушай, у меня башка что-то раскалывается. У тебя там нет чего в заначке? Немного, грамм пятьдесят. Мне отойти только.
Тоня встала и достала из-под мойки поллитровку. Так же молча поставила на стол две стопки.
– Вот и славненько! Вот это правильно, по-нашенски. Ну, мать, будь здорова!
9 Всего лишь кот
Поглощённая мыслями, не глядя по сторонам, Мария Петровна брела по улице, мимо соседских домиков, всем своим видом выражая отчаяние – сгорбленная фигура в длинной чёрной юбке, в выцветшей кофте и с белым платком на голове; руки заложены за спину. Время от времени старушка останавливалась, недоумённо качала головой и беззвучно шевелила губами: она явно продолжала начатый с невидимым собеседником разговор и при этом горько вздыхала.