– У меня ручку заклинило, не могу открыть.
Брат продолжал тянуть ручку вверх со своей стороны, не давая мне открыть дверь и зайти. На какой-то миг мне стало страшно, я и в самом деле перепугалась и отступила. В комнате стало тихо. Минут через пять брат сам открыл дверь и выполз в коридор.
– Они пришли за мной! Они меня нашли.
– Кто?
– Ты их разве не видишь? Черти. Они давно пытаются меня достать, осторожно, а то они и тебя заберут, не поддавайся им.
Я даже не знаю, что вдруг успокоило брата. Он неожиданно быстро согласился немного поспать. Потом я сидела на кухне и рыдала, не понимая, как мне быть с этим. Внезапно раздался грохот, и звон разбившегося стекла. Я бросилась в комнату, даже не думая о плохом. Серёжа лежал сразу за дверью, весь осыпанный осколками зеркала, ещё минуту назад висевшего на двери.
– Всё хорошо, сестрёнка, я не дам им забрать тебя. Слышишь, у них ничего не выйдет.
Лежавшие повсюду осколки отвлекли моё внимание, и я не сразу заметила гвоздь, торчавший прямо во лбу у Серёжи. Точнее сказать, я сначала увидела валявшийся на полу строительный пистолет и успела проскочить мысль, что Серёжа хотел повесить на стену давно ждавшую своего часа полочку, и случайно разбил зеркало. Но гвоздь… И тут я увидела светлые брызги на стене.
*
Врача в клинике мне не удалось расспросить, но медсестра охотно вошла в моё положение и даже остановилась поговорить со мной.
– Вы ничем не сможете помочь своему брату, поймите! А доктор у нас хороший, даже не думайте.
– Скажите, какая у него группа крови, возможно, я смогу быть донором. Хотя, я и так знаю, что у него первая отрицательная.
Медсестра сжалилась и заглянула в небольшую папку, которую держала в руках.
– С чего вы это взяли? – рассматривая небольшой листочек, удивилась она, – у вашего брата вторая положительная.
– Нет, это какая-то ошибка, у нас в семье у всех первая отрицательная. Довольно редкое совпадение. Я сама медсестра, поэтому хорошо знаю, что у пары, где у обоих первая отрицательная, не может родиться ребёнок с другой группой крови. Вы что-то напутали, посмотрите внимательнее.
Застыв на несколько секунд, рассматривая результаты анализа, медсестра теперь уже с сочувствием смотрела на меня.
– Здесь нет никакой ошибки, все данные верны.
– Но это невозможно! Ведь тогда…
– Мне очень жаль.
Она спешно пошла по коридору, а я вдруг увидела знакомого мальчика, быстро двигавшегося ей навстречу. Вскоре она уже прошла сквозь него, погруженная в свои мысли. А тот смотрел мне прямо в глаза и, довольный, злобно ухмылялся.
*
А потом Серёжа умер. И всё сразу стало не важным. Такие ненужные, лишние подробности. И какая мне разница, что там у них пошло не по плану и почему моя мать не отдала ребёнка, как обещала. И кто настоящие родители Серёжи… Теперь мне уже всё равно…
Мутная гладь воды переливалась и завораживала. Прости меня, Серёжа! И мама… Прости, что не поверила тебе!
22 Однажды мы умрём
Мишка укутался в одеяло и слушал сиплое дыхание друзей. Васька на соседней койке что-то бормотал и испуганно вскрикивал. В дальнем углу комнаты время от времени ворочался Андрей, под ним жалобно скрипела кровать. Все спят. Один только Мишка не спит.
Мальчишка зевнул и свернулся калачиком, пытаясь согреться. Тёплые штаны и кофта не спасали от холода. Зима суровая в этом году, а дров в детдоме мало. Рано утром печи слабо топили, и до вечера было вполне терпимо. А ночью дом остывал. Пусть, так даже лучше. Так он точно не заснёт. Лучше холодно, чем спать. Темнота не страшна, а во сне ещё неизвестно, что увидит.
Глаза потихоньку слипались. Очнулся он от звука выстрела. Испуганно сел, сердце бешено заколотилось. Тишина. Наверное, кто-то из ребят крикнул во сне. Мишка лёг и поспешно натянул на себя одеяло, прикрыв уши. В животе после пережитого страха предательски заурчало. У него припасён кусочек хлеба. Тот больно дерёт горло, когда его глотаешь. Но до чего же вкусный! Конечно, можно его съесть, но разве наешься? Так, раздразнит только. Мишка держит его на случай, если Любаня раскапризничается. На мысли о еде желудок отозвался уже болезненными спазмами. Лучше не думать.
Задремал и почти сразу проснулся, уставился в темноту. Затем торопливо ощупал штаны и облегчённо вздохнул. Нянечка, меняя утром бельё, никогда никого не ругала. Но Мишке было стыдно. Такой большой, семь лет осенью исполнилось, а не может сдержаться. Даже трёхлетняя сестрёнка, и та не мочилась. Дети, словно по молчаливому уговору, об этом не говорили. Болтали о другом: о немцах, что раскинули гарнизон в деревне, о возможном наступлении, о летающих по ночам самолётах, об отдалённых взрывах, о слухах об их скорой отправке в Германию.