— Нет, ограбить меня трудно, со мною только сачок для ловли насекомых: когда мне одиноко или грустно, я ловлю разную славную мелочь. Это счастливое занятие: бегаешь по горячей земле, как новорожденный, крадешься, замираешь — и так весело, когда схватишь какого-нибудь крылатого, голоногого музыканта. Забавная публика, у каждого — свой талант и характер, и ни один не станет заниматься пустяками или чужим делом. Мне с ними очень хорошо, и всегда жаль опускать их в морилку. Набегался я за день так, что от усталости свалился в арык и заснул. А вы откуда?
— Две недели был в песках, на колодцах. Изголодался и соскучился.
— Значит, я не вовремя?
— Не говорите ерунды, доктор, вы уже пожилой. Идемте!
Доктор вытащил из арыка большой, длинный сверток и улыбнулся Кулагину.
— Это что?
— Чудо.
Тина, стоя на коленях, наливала директору стакан чая, когда в сад вошли Кулагин и доктор Невзоров.
— Тиночка, — крикнул Кулагин, — принимай любимых!
Женщина уронила стакан, обожглась, вскрикнула, вскочила, обняла мужа и стала его целовать, не видя никого и ничего не чувствуя, кроме сильного, родного человека, чудесного своею привычною близостью, своим неожиданным возвращением. Директор поднялся с ковра и стоял, застенчиво улыбаясь. Доктор подошел к нему, пожал руку и сказал:
— Умеют некоторые женщины любить!
— Доктор, доктор! — вскрикнула женщина, подбежала к Невзорову, взглянула в его длинное, обветренное лицо, обняла и запрыгала. — Я не знаю, что мне с собою делать. Я такая счастливая. Какие вы оба чудные, что приехали!
— Пыльные насквозь! — сказал директор.
— Сейчас же мыться, — сказала женщина, — чиститься, переодеваться, потом — плов и чай! Идемте!
— Тина Алексеевна, — сказал доктор, — налейте мне, пожалуйста, крепкого, горячего чайку и ведите своего Кулагина! Я не могу.
— Что вы говорите, доктор, что вы не можете?
— Я не могу уйти от самовара!
Невзоров сел на текинский ковер, снял свою широкополую шляпу, посмотрел вслед Тине и Кулагину и придвинул к себе стакан чая.
— Хорошо! — сказал он и засмеялся.
— А вид у вас не очень счастливый.
— Пустяки. Какая женщина! Поправилась! Нет, хорошо жить на свете! Была пустыня, дикое солнце, одиночество. Теперь — сад с арыком, вечерняя тень, сердечные люди. Жизнь. Люблю противоречия и человеческую радость. И самоварчик очень задушевный!
— Самовар хороший.
— И ковер, на котором мы с вами блаженно сидим, лучший в Туркмении.
— Какая это счастливая вожжа под хвост попала вам, доктор? Что вы все хвалите?
— Удивительно легкий коврик! И чуть-чуть горькие линии, чуть печальные цвета. Где я видел такой же ковер?
— Мало ли в Туркмении богатых ковров!
— Во сне? Когда спал в сухом арыке?
— Чего ради вы таскаетесь по пескам?
— Ловлю саранчуков. Поймал редкую сагу!
— А мне, признаться, не до саг!
В сад, веселая и проказливая, вошла Тина с ведром в руке.
— Устал! — сказала она, улыбаясь, палила из самовара полведра горячей воды и убежала; убегая, крикнула: — Времечко что реченька!
— Насмешница! — ласково сказал директор. — Завидую: здоровая женщина! И любовь в глазах.
— Умница. А ведь умирала!
— Молодость.
— Любовь! Был у меня случай…
— Случаи бывают разные! — проговорил директор. — Вы — доктор: что мне делать, чтобы так не уставать?
— Вы любите свое дело?
— Ну, люблю.
— Полюбите еще больше, и уставать не будете.
— Может быть, мне верхом чаще ездить?
— Пешком!
— Отвык.
— Вы знаете, почему я пешком гулял по пустыне?
— Бабочек ловили.
— Не всякое насекомое — бабочка, дорогой директор!
— Понимаю.
— Сейчас — мой отпуск, но мне сказали в Ашхабаде: не хотите ли поехать с санитарной экспедицией по окраинам Туркмении? Думаю: чем грустить мне в каком-нибудь санатории, лучше я отдохну среди чистых песков, на легком деле — народу полезно, и мне полезно и приятно. Но в экспедицию собрались негодяи.
— Люблю простые слова.
— Нечистые люди! Многое я ненавижу на свете, но более всего — некоторую разновидность людей. Ошибаются они без пользы и горя — и пусто с ними, невесело, будущего не видно, и в прошлом — ничего, и делать они умеют только маленькие дела и, делая маленькое дело, думают: выгодно это им или не выгодно! Негодяи, одним словом. Их много, они незаметны, как москиты на закате. И сколько эти тихие, скромные, удобные для самих себя люди погубили даровитых, беспокойных людей! Так вот я и попал в экспедицию к этим тихоням. Поехали на самые забытые окраины, в общем — к вам. По кишлакам и далеким колхозам. Даже странно, что есть такие далекие колхозы. И в одном полузабытом кишлаке, среди тишины и развалин, я нашел случайно девушку. Опио-манку. Она лежала под глинобитной развалиной, в тени, у какой-то древней ямы, перед полуденной пустыней, в солнечном одиночестве, и курила трубку с терьяком, с вареным опиумом. А я ловил змейку. Есть такая тонкая и длинная — окилан — змея-стрела, пастухи считают ее смертельной, а она не очень ядовита. Девушка, наверное, приняла меня за какого-нибудь песчаного отшельника из бывших святых. Что только не сохраняется в углах! Она смотрела на меня с любопытством и доверчиво: потерянный человек ловит змей. Я приветствовал ее и показал в морилке свою змеиную добычу. А по-туркменски я говорю, как аллах, могу — и речи!