— И сарапчуки?
— А как же? Есть, пить надо? Линять надо? Любить, плодиться надо? Спасаться надо? Без забот — не жизнь. Посмотрел бы я на саранчука, которому делать нечего!
— А я с вами не согласен, Борис Сергеевич! — сказал Кулагин.
Он был чисто выбрит, темное от загара лицо, белый костюм, брюки со складкой и легкий летний галстук; он лежал на ковре, голова — на коленях жены, и курил.
Закат краснел за старым садом, люцерники в саду синели, далекая пыль пробивалась к закату: по улице шло вечернее стадо.
Доктор тоже умылся и сидел на ковре свежий и небритый, опустив подбородок на тощие колени; он во второй раз поведал всем историю одинокой девушки.
— Вы не имели права покинуть экспедицию!
Доктор долго молчал, глядя на спокойную, яркую под закатом воду арыка.
— Я знал, что вы это скажете.
— Почему?
— За это я вас уважаю, Андрей Петрович, может быть, и люблю.
— Ну, за что же?
— Вы — человек долга, а я — человек жизни, я поступаю так, как чувствую.
— На вашем месте я вернулся бы!
— К негодяям? — весело сказал Невзоров и засмеялся.
— Люди делают свое дело.
— Андрей Петрович, это такая разновидность…
— Они на трудной работе.
— Я не могу вернуться.
— Вы обманули своих товарищей.
— Я никого не обманывал! Я честно сказал им, что их путь — на запад, мой — на восток. Мы разошлись, как расходятся в пустыне караваны: один идет к колодцам, другой — от колодцев. Лучше спасти одного человека, чем собрать тома статистических данных о несчастных людях. Я — врач. Мне не нужны ни деньги, ни слава, ни почести: мой долг — спасать людей от смерти.
— Спасите девушку, Борис Сергеевич! — сказала Тина.
— Вы должны вернуться к экспедиции, это нечестно! — сказал Кулагин. — Вы можете и должны браниться с кем угодно, если считаете нужным, по разрушать дело не имеете права. Если вы завтра вернетесь к своим товарищам, вы — мой лучший гость, посланник бога, если нет — мне и жене будет стыдно за вас.
— Андрюша, что ты говоришь? — прошептала женщина.
— Директор даст вам лошадь и проводника.
— Дам. Пожалуйста.
— Борис Сергеевич, вы можете по пути найти свою девушку? — спросила женщина.
— Никакой девушки у него не было, — сказал директор, — старый доктор выдумал себе мечту: отдыхать в наших песках трудно, доктор устал от солнца и пришел к нам в сад. Вот и все. Возвращаться в пески ему, конечно, не хочется.
— Девушка была!
— Уверен — не было.
Доктор спокойно достал большой, длинный сверток, на котором он сидел, развязал его и развернул.
Это был текинский ковер, такой же, как разостланный в саду, у вечернего арыка, только чуть проще был его рисунок, строже и задумчивей цвета.
— Она? — спросила Тина.
— Да. На вечную память.
— Оставьте этот ковер пока у меня, — сказал Кулагин.
— Нет.
— Я повешу его на степу и никому не позволю прикасаться.
— Нет, не могу.
— Через месяц я привезу его вам, в Ашхабад.
— Нет, — резко сказал Невзоров, — лучше я подарю его директору.
— Мне?
— Вам, чтобы вы часто смотрели на него!
— Коврик мне нравится.
Доктор свернул ковер в трубку, сел на него и показал директору дулю.
— Я понимаю, — сказал директор, — почему вы драпанули из экспедиции: с таким застенчивым характером…
— Этот ковер я нес под мышкой через пустыню двое суток.
— Нехорошо, Борис Сергеевич! — печально произнесла Тина. — За что вы придираетесь к нашему директору? Сердитесь на Кулагина, хотя ему до санитарной экспедиции, кажется, никакого дела нет!
— То есть как это? Выехал с товарищами в пески и с легкой совестью исчез? Его для этого посылали?
— Меня никто не посылал, дорогой Андрей Петрович!
— Вы сами себя послали! Если бы я был начальником вашей экспедиции, я догнал бы вас, взял бы повод вашего коня…
— Я ушел пешком.
— Взял бы вас за руку и привел бы к товарищам: они ваши сотрудники.
— А я бы не пошел!
— Со мною?
— С вами пошел бы.
— Хорошо, я довезу вас завтра до ваших колодцев.
— Андрей?
— Надо.
— Опять в пески?
— Да ведь и я оставил своих негодяев.
— Тебе там делать больше нечего, ты сам сказал!
— Посмотреть.
— Ну, нет, — проговорил директор, — довольно вам кататься по пескам, здесь тоже дела до черта! Я вымотался один.
— Он очень устал, — сказала женщина, — даже молока больше не дает…
— Что?
— Ты что говоришь, Тина?