Доктор хохотал.
— Обмолвилась. Простите… не пьет!
— Проказница!
— А времечко что реченька, хочется жить и любить. Не пускайте Андрея в пески!
— Не пущу.
— Но позвольте!
— Андрей Петрович, — сказал доктор, — я оставляю вам свой ковер!
— Ой, пожалуйста! Я не видел ничего прекраснее и благороднее…
— Девушки далеких песков? — спросил директор.
— Это чистый текинский ковер, — сказал Кулагин, — а доктор был в песках Пендинского оазиса, пендинские ковры толще и белее красками. Текинских ковров в Пендинском оазисе не ткут! Уличающая подробность, доктор, не забывайте никогда: без живых подробностей выдумка мертва!
— Ничего не было? — спросила Типа.
— Не было девушки! — крикнул директор.
— Ну, — гневно сказал доктор, — попался опытному зверю, оставляю ему свой ковер на месяц!
— Девушки не было! — обиженно прошептала Тина.
— Тина Алексеевна, — сказал доктор, — вскипятили бы мне еще один самоварчик: я ваш лучший гость — посланник бога!
НОЧЬ У КОСТРА
Задумчивый Витя и трехлетний озорник Васька утром проснулись с воспаленными глазами. Был май, над совхозом стояли пыль и солнце. Глаза мальчиков слезились, дети смотрели на родителей с жалобным недоумением и хныкали. Васька презрительно отмахивался от материнской ласки, Витя, попискивая, лез утешаться к отцу.
— Забери детей, Люба! — сказал Метелин. — Что ты хочешь, Вит?
— Васька меня ударил и в арык толкнул.
— Вит, это было вчера.
— Я его и сегодня побью, — оживившись, сказал Васька.
Витя взглянул на обидчика, опустил руки и негромко заплакал. Метелин поставил его на пол.
— Иди реветь к матери. Рева.
— Зачем рожал?
— Я без детей не могу, и довольно, Люба, — сказал Метелин, взял папиросы и вышел.
— Приезжай скорей! — закричала жена вслед.
Метелин вернулся и крепко поцеловал жену. Рот у него был большой, губы толстые. Любовь Андреевна расцвела, поправила мужу галстук и приодела Ваську. Метелин взял его с собой, Витю оставил дома.
— А я буду в арыке купаться, — дерзко заявил тихий Витя и долго с обидой смотрел вслед машине.
Дом, в котором помещалась канцелярия совхоза, был построен из белого камня, с высокими окнами и торжественным крыльцом. Метелин широкими шагами поднялся на крыльцо. Васька побежал за ним, но раздумал и остался на крыльце.
Хозяйство ждало своего директора и сразу окружило его людьми, бумагами, событиями. Метелин прошел в кабинет и стал совсем другим, чем полчаса назад, — подтянутым, решительным, энергичным.
Васька с восторженным изумлением наблюдал утро большого хозяйства.
Копыта, колеса и гусеницы тракторов разбили песок долины в пыль, она лежала на дороге высоким слоем. Ноги лошадей были по колено белыми. Все было присыпано пылью, только солнце стояло в чистом небе. Мимо Васьки двигались арбы, грузовики, ослы, верблюды, люди — в чалмах, папахах, тюбетейках, кепках, картузах, разноголосые, черные, смуглые.
Толстяк в полинявшем халате, усатый и потный, подъехал к крыльцу верхом на ишачке; его босые ноги были в чарыках, из чарыков сыпалась пыль. За ишачкой бежал белый испуганный ишачонок. Толстяк слез с ишачки и важно поднялся на крыльцо, ишачонок сунулся к вымени. Васька решил во что бы то ни стало погладить ишачонка.
Из-за белого здания выехал трактор и остановился у крыльца. Тракторист с открытой грудью, масленый и блестящий, забежал в бухгалтерию и сейчас же выскочил назад, бормоча: "Насажали бюрократов!" Трактору развернуться было негде, тракторист дал от крыльца задний ход. Ишачка прыгнула в сторону, ишачонок за ней, Васька не успел.
Метелин в это время вышел на крыльцо.
Колесом трактора мальчику раздавило голову, он умер в пыли, мгновенно.
Два дня Метелин держался как мужчина. После похорон, к вечеру второго дня, в нем накопилось столько горя, что он захотел быть один. Жену с сыном позвала к себе подруга, в соседний дом.
Метелин сказал:
— Иди, Люба, пожалуйста, иди, я приду через час.
Он потушил свет в первой комнате и остался один в своем домашнем кабинете, сел за стол, закрыл глаза и долго сидел. Потом опустил голову на руки и заплакал. Плечи его вздрагивали, он плакал все громче, не сдерживаясь, вытирал нос, размазывал слезы по щекам и опять плакал.
Слезы его не облегчили. Он напрасно сдался. Все стало ненужным. Метелин обессилел: горе, затвердев, давило на плечи.
— Ну и все равно, — беззвучно шептал он, — все равно.