— До твоего появления у него не было никого, кроме меня. Он никогда со мной не разговаривал. Только когда у меня начала отключаться память Кристиан начал рассказывать мне обо всем, что когда-либо делал, в мучительных подробностях, и я всегда слушал. - Эдвин вздыхает. — Я притворяюсь, что забываю. Понимаешь, Елена, болезнь Альцгеймера - лучшее, что случилось со мной, потому что, когда у меня начала отключаться голова, Кристиан наконец-то открылся мне. Он выплескивает мне душу. Если то, что он доверился мне, принесло ему хоть небольшое утешение, значит, это стоит всех тех тягот, которые мне приходится нести.
— Он убийца, Эдвин. - Качаю головой. — Почему ты никому не сказал? Разве тебя не волнуют все те жизни, которые он забрал?
— Да, мне не все равно. Я молюсь за их души каждую ночь, - говорит Эдвин и его глаза смягчаются, превращаясь в умоляющий взгляд. — Но кто поверит чудаковатому старику с провалами в памяти? Притворяюсь ли я иногда, что не в себе, когда в себе, ради него? Да. Я никогда не скажу ему об этом, и никогда не расскажу ни единой душе о том, что он сделал, ведь тогда предам его доверие, а Кристиан - все, что у меня есть. - В его глазах блестят слезы. И в моих. — Он - моя единственная семья. Пусть не моей крови, но он мой сын, и я люблю его. Понимаешь, Елена? Любовь делает людей слепыми. Она делает нас слепыми, эгоистичными и глупыми.
— Зачем ты мне это говоришь? Ты вообще себя слышишь? Это какая-то проверка моей верности Кристиану? Я позволила себя изнасиловать, причем неоднократно, чтобы сохранить его тайну. - Саркастически смеюсь. — Но уверена, что ты и так это знаешь.
— Почему ты хранила его тайну?
— Не знаю! Я не знаю.
— Нет, знаешь, - говорит он, а его мудрый взгляд обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и все, что я делаю в ответ - качаю головой в знак отрицания. Отталкиваюсь от стойки, чтобы уйти, но Эдвин останавливает меня, произнося мое имя.
— Знаю, что ты мне ничего не должна. Знаю, что я для тебя никто. Но я старый человек и скоро умру, поэтому хотел бы попросить тебя об одном добром деле.
— О чем?
— Не говори ему, что я знаю.
— Тогда зачем ты мне рассказал?
Долгую минуту он молчит.
— Потому что мне тоже нужно было кому-то довериться. Ты никогда не узнаешь, как я благодарен тебе за то, что ты появилась в его жизни.
Должно быть, потрясение написано на моем лице. Из всего, что я могла бы от него услышать, это было самое неожиданное.
— В ту ночь, когда он встретил тебя, я проснулся и почувствовал, что что-то не так. Поэтому сразу пошел в его комнату, где нашел предсмертную записку. - По его лицу катится слеза. — Я думал, что опоздал. Но тут он вошел, запыхавшийся и промокший насквозь от дождя. Кристиан упал на колени и сказал, что нашел своего ангела-хранителя. Благодаря тебе у меня до сих пор есть сын. Я никогда не смогу вернуть этот долг. Ни в этой, ни в других жизнях. Если тебе когда-нибудь понадобится кто-то, кто выслушает и забудет, не стесняйся, приходи ко мне, Елена. Это самое малое, что я могу для тебя сделать.
Отставив стакан с водой, говорю:
— Спокойной ночи, Эдвин.
С этими словами выхожу из кухни и направляюсь в свою комнату. У двери останавливаюсь, мои глаза прикованы к комнате Кристиана. Не успеваю хорошо подумать и даже осознать, что делаю, как ноги сами несут меня в его спальню. Я не стучусь, прежде чем открыть дверь.
Пусто и холодно. Камин не горит. Из-за плотных штор в комнате почти кромешная тьма. Единственный свет исходит от мягкого золотистого сияния маленькой лампы на одной из тумбочек.
Пробираюсь к небольшой банкетке у кровати. Ложусь на бок, согнув колени так, чтобы все тело поместилось на узкой подушке.
Некоторое время борюсь со сном, потому что боюсь провалиться в очередной кошмар, но в конце концов позволяю себе расслабиться. Запах Кристиана мягко обволакивает меня как пуховое одеяло. Тот запах, который я помню.
И который так жажду.
Когда снова просыпаюсь, понимаю, что лежу уже не на жесткой банкетке, а на мягком матрасе, закутавшись в бордовый плед и зарывшись лицом в мягкие подушки. Глубоко вдыхаю. Кристиан. Должно быть, он нашел меня вчера вечером и перенес на кровать. Смятые простыни говорят о том, что он тоже спал здесь, но не настолько близко, чтобы случайно коснуться меня ночью.
Должно быть, я так устала, что даже не поняла, когда Кристиан взял меня на руки, и я ему за это благодарна. Не уверена, что смогла бы справиться с этим в тот момент. Раньше в том, как он прикасался ко мне, было что-то святое и нежное. Теперь от одной только мысли об этом у меня мурашки по коже.
В комнате горит камин, тихое потрескивание наполняет тишину и пахнет древесным дымом. Часы на прикроватной тумбочке показывают, что уже почти полдень. Я проспала почти двенадцать часов. Перекидываю ноги через край кровати и выбираюсь из-под теплых одеял. Выхожу из комнаты Кристиана и иду в свою. Когда прихожу туда, замечаю, как он и обещал перед тем, как все пошло прахом, все мои вещи аккуратно разложены по местам. Точно. Я совсем забыла, что согласилась на переезд. Он должен был вынести все вещи из квартиры, пока хозяин не выбросил их на улицу.
Семейная фотография, которую я хранила на прикроватной тумбочке в своей квартире, теперь стоит на столе у окна. На книжной полке сложены тетради и учебники времен учебы на юридическом факультете. Мое фиолетовое одеяло аккуратно лежит у изножья кровати. Подозреваю, что вся моя одежда уже висит в гардеробе, а когда захожу в ванную, все туалетные принадлежности уже там. Зубная щетка и наполовину использованный тюбик зубной пасты лежат у раковины. Чищу зубы гораздо дольше, чем нужно, и теряюсь, глядя на девушку, которая смотрит на меня из зеркала.
Худая. Уродливая. Под глазами застыли темные круги, сливающиеся с фиолетовыми и желтыми синяками на щеках. Один глаз все еще налит кровью из-за лопнувших сосудов. Провожу пальцем по уголку глаза. Нежная кожа там припухла. Полоскаю рот и расстегиваю рубашку. Темно-фиолетовые синяки покрывают мой торс в том месте, где ребра треснули во время автомобильной аварии.
Шрам на бедре от стекла, к сожалению, единственное место, которое, похоже, заживает. Это потому, что швы накладывал мой отец. Длинный, тонкий шрам по идеально прямой линии. Мое тело усеяно мелкими порезами от осколков стекла.
Снимаю шорты, оставаясь в одних трусиках, и смотрю в зеркало на пространство между ног. Практически чувствую, как Фрэнк и Нил входят в меня. Глаза наполняются слезами, которые катятся по лицу, стекают с подбородка и падают на голую грудь.
Говорят, что каждые семь лет тело обновляется. По сути тело остаётся тем же, но все клетки организма физиологически регенерируются.
Через семь лет у меня будет тело, к которому Фрэнк и Нил никогда не прикасались.
Хотелось бы, чтобы это меня успокоило.
Снимаю трусики и включаю душ, слезы все еще текут по лицу, пока я моюсь. Моюсь до тех пор, пока мое тело не становится красным и раздраженным. Моюсь до тех пор, пока не становится больно. Вымывшись, сажусь на пол душевой под горячие струи воды и сижу, глядя на затирку между плиткой на стенах.
Кажется, отец избегает меня, и это больно. Больно, ведь единственное, что он видит, когда смотрит на меня сейчас - образ двух мужчин, которые овладевают мной сзади, пока я извиваюсь и кричу от боли.
Не хочу, чтобы отец смотрел на меня именно так. Это заставляет меня чувствовать себя грязной.
Нахожу маму в кабинете, где она решает головоломку с Эдвином, который, кажется, очарован ею. Это меня не удивляет. Энергия моей матери как магнит. Он называет ее Хелен, а когда приветствую его, просто неловко улыбается, словно я незнакомка.