Выслушав рассказ Саэлона, Орофер со страхом подумал, что самое мучительное было еще впереди. Он с остатками отряда возвращался в Нан-Эльмот, в свой замок, и ему предстояло известить о своем возвращении жену. В каких словах он будет рассказывать ей о том, что произошло с ее Цветушей Весной, он не знал.
Мирионэль сидела рядом с телом отца в маленькой палатке. Со дня битвы прошла уже неделя. Они спешно отступали к Амон-Эреб под командованием Маглора и близнецов, к вечеру валившихся с ног от усталости.
На долю Кано выпали самые тяжелые обязанности — он распоряжался приемом раненых, устройством обслуги и относительно боеспособных воинов из атани и остатков армии Нолдарана вместе с собственными на стоянки, сборами всех желающих, включая беженцев из Химринга — женщин и детей, для отправки в Лестанорэ*, церемониальным чествованием павшего в схватке с драконом короля наукалиэ и переговорами с лаиквенди и синдар относительно обустройства на их землях беженцев из нолдор. При этом у него хватало сил приходить к ней время от времени, приносить бульона и лепешек, прося поспать, пока у отца побудет кто-нибудь из его стражи.
Курво постепенно шел на поправку. Надменный и капризный Келегорм, не позволявший никому кроме Куруфина приближаться к себе, теперь сам не отходил от младшего брата, суетился вокруг него, стараясь окружить того всеми возможными в походных условиях удобствами и выполняя роль его сиделки. Было странно наблюдать, как этот избалованный вниманием и праздной жизнью признанный красавец, пестует сурового Курво, бегает к целителям за бальзамом, сам втирает его в обработанные и очищенные им же раны, как поит брата теплым перепелиным бульоном, мелко кроша в него куски лепешки, как расчесывает темные спутавшиеся волосы Атаринкэ, молча принимающего все ухаживания.
Близнецы уже через пару дней с помощью целителей оправились от полученных ими легких ран. Только очень уставали за день, помогая Кано. Вечерами во время стоянок они ходили за ним хвостом, тот жалел их, просил ложиться пораньше. Они спали обнявшись, мыли и причесывали один другого и стали неразлучней, чем прежде. Приходя проведать Морьо, Амбаруссар приносили Мирионэль свежезаваренный отвар из трав, чтобы придать ей сил, и сушеных фруктов — их любимого лакомства, и просили ее отдохнуть, готовые заменить ее.
Маэдрос был хуже раненого. Лежал пластом, закрыв глаза, отказывался есть, отворачиваясь, если с ним пытались заговаривать. Маглор пришел к нему в палатку, принеся с собой влажное полотенце и чашу с бульоном.
— Нельо, — тихо позвал он, тронув старшего за плечо, — торонья…
Ответом ему было молчание.
Маглор тихо вздохнул, но терпеливо, отставив в сторону чашу, протянул руки и повернул к себе лицо старшего. Тот сильно ослаб за эти дни почти без пищи и не мог оказать брату сколько-нибудь существенного сопротивления.
— Я сейчас промою рану, хорошо? — он осторожно разматывал бинт повязки на голове Маэдроса, — А потом ты выпьешь это, — продолжил Кано, кивая на чашу с дымящимся бульоном, — Мирионэль хотела зайти к тебе, проведать, но я сказал, что завтра ты сам к ней придешь. Морьо тяжело ранен, без сознания все эти дни, и бедняжка вся извелась, день и ночь проводит подле него, — он помолчал, — Ты знал, что у нее был нареченный, сын какого-то лорда из синдар? Нам сказали — он пал в сражении…
Вдруг старший брат поймал запястье руки Маглора, протиравшей мокрым полотенцем его висок.
Нельо заглянул ему в глаза, его взгляд был осмысленным и полным горечи:
— Прости, Кано, я вел себя как… — он зажмурился, сжимая его руку, и еще раз прошептал, — Простите меня… — и уже громче, отчетливее, — Завтра я сам займусь всем. Такое больше не повторится, обещаю.
— Брат, тебе не за что просить прощенья, — молвил Кано, опуская голову, голос его дрогнул. Выпустив запястье Маглора, старший феаноринг притянул его к себе и крепко обнял.
Карантир Темный лежал неподвижно на своем ложе из свернутых покрывал, укрытый одеялом из шкуры медведя. Кожа его приобрела голубовато-синий оттенок. На лбу то и дело выступал мутный пот, губы почернели. Мирионэль меняла повязки на самых глубоких ранах — порезах на боках и на бедре — там, куда вошла отравленная стрела. Остальные царапины она протирала влажным полотенцем вместе со всем телом, которое, казалось, таяло на глазах.
Она почти не спала, лишь изредка позволяя дремоте одолевать себя, когда замечала, что отец дышит ровнее. Карантир так и не приходил в сознание со дня битвы. Не было заметно никакого движения зрачков или пальцев. Держа его за руку, вглядываясь в ставшие фиолетовыми веки отца, Мирионэль впервые пожалела о том, что она — дочь смертной. У нее не было дара врачевания, как у многих из квенди и она не могла мысленно дотянуться до сознания отца в осанве — ей не хватало сил, слишком глубоко он погрузился в сумрачные слои. Сидя перед неподвижным телом Карантира, она разрыдалась от страха и отчаяния, овладевших ее душей.
Нет! Она не сдастся так легко, не позволит смерти забрать у нее и отца, как она унесла мать и Лиса, такого прекрасного, полного жизни, страсти и отваги! Сейчас ей просто нельзя думать о себе и своих страданиях. Она обязана спасти отца! Она найдет способ, средство… должно быть средство!
Позвав стражу ненадолго остаться подле Карантира, Мирионэль кинулась разыскивать главного целителя. Найдя его на другом конце их стоянки, она застала его обрабатывающим рану голени одного из воинов.
— Почти закончили, — говорил Менелион, обращаясь к ассистирующему ему помощнику и самому раненому, — но еще пару дней нужно полежать. И обязательно бальзам, понятно? — тут краем глаза он заметил ожидавшую у входа в шатер запыхавшуюся Мирионель.
Отпустив раненого, которому его слуги, поддерживая за плечи, помогли покинуть шатер, Менелион жестом пригласил Мирионэль войти и поклонился.
— Госпожа Мирионэль, — он нахмурился, — Ему хуже?
— Менелион, — она заговорила, сдерживая рыдания, — он не приходит в себя, очень слаб. Я подумала, что должно быть средство… Ты можешь научить меня…
— О чем вы? — он хмурился, потирая лоб тонкими длинными пальцами.
— Ему нужна жизненная сила… Я могла бы дать ему свою, но не знаю как… Научи меня!..
Они с Нельо и близнецами стояли, склонившись над картой Северного Оссирианда, по выжженной орками земле которого сейчас отступали к их последнему оставшемуся форпосту на Одиноком Холме, когда в шатер просунулась голова личного помощника главного целителя. Он нашел взглядом Маглора и кивнул ему, тихо сказав по осанве, что Менелион просит его зайти к Лорду Морифинвэ. С заходящимся от волнения сердцем, хмурясь от напряжения, Маглор, оставив братьев, проследовал за слугой.
Войдя в шатер, он увидел Мирионэль, лежащую на боку рядом с Морьо, одной рукой она обнимала его. Над ними стоял Менелион.
— Что здесь случилось? — спросил целителя встревоженный Маглор.
— Она проспит пару дней. Сейчас обоим нужен покой, — тихо отозвался тот, — А вас я прошу обеспечить его.
— Ты позволил ей отдать свою силу? — глаза Маглора гневно сверкнули.
— Она настаивала, я не мог отказать в ее просьбе. Пусть кто-нибудь побудет с ними. Я возвращаюсь к себе, — и коротко поклонившись, он покинул шатер.
Маглор, поджав губы, медленно опустился на низкий походный табурет.
Тэран-Дуиль открыл глаза. Точнее, получилось открыть только правый глаз — на левом была повязка. Вокруг была темнота, над ним колыхалась ткань крытой повозки или палатки. Судя по дергающим и раскачивающим движениям его ложа, он лежал в повозке, находящейся в движении. Попробовав двинуться, он вдруг понял, что его руки привязаны вдоль тела какими-то путами. Очень хотелось пить.
— Пить… воды… — хрипло произнес он запекшимися губами. Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как он был доставлен в полевой лазарет нолдор Восточной Армии.
По личному распоряжению главного целителя за ним все это время ухаживал один из прикрепленных к лазарету слуг-помощников. Он омыл его, промыл и обработал раны и ожоги, наложил повязки, крепко привязав руки Тэран-Дуиля вдоль тела, чтобы тот в забытье не прикасался к себе.