Как и многие другие молодые эльдар благородного происхождения, Тэран-Дуиль по прибытии во дворец Владыки Тингола был определен в королевскую гвардию, где нес посменную службу в карауле. Гвардией, занимавшей оборону вокруг дворца и на нескольких уровнях внутри него, командовал Маблунг, прозванный Сильная Рука. Высокий, широкий в плечах, с налитыми сталью мускулами, одетый в кольчугу и легкий доспех, Маблунг всегда имел вид воина, готового в любой момент броситься в бой. Панцирь его доспеха золотился, подобно волнистым локонам длинных пышных волос военачальника. У Маблунга, обладающего практически неограниченным доверием Тари Мелиан, были свои разведчики и осведомители за пределами Дориата, что позволяло ему узнавать обо всех важных событиях вне границ королевства одним из первых, чтобы поспешить в покои Королевы и рассказать ей последние новости Белерианда.
В один из вечеров, когда Тэран-Дуиль привычно стоял в карауле крайнего рубежа обороны, опоясавшего покои Таура Элу, его супруги и их приближенных, к нему подошел Маблунг и, положив тяжелую ладонь на его плечо, спросил:
— Ну как служба, сын Орофера? — он хмурился и казался опечаленным.
— Я не жалуюсь, — ответил Лис и сжал губы в струну, опуская взор.
— Пропустим по стакану, идет? — не дожидаясь ответа, Маблунг, прихватив Лиса за плечо своей железной хваткой, направился с ним в караульную.
Налив обоим крепкого красного вина трехлетней выдержки, Маблунг уселся за грубо выточенный деревянный стол. Лис недоуменно смотрел на него.
— Он мне про тебя рассказывал, — начал Маблунг, всматриваясь в лицо Лиса в тусклом свете единственной горевшей в комнате лампы, — говорил, что ты хоть и мал еще, но дельный, сообразительный, — он сделал паузу, отпивая вино.
Лис тоже сделал несколько глотков. Вино было очень крепким.
— О ком вы? — с сомнением спросил Лис. Он догадывался, что речь о его дорогом наставнике.
— Вчера мне донесли, — набрав воздуха в грудь, продолжал Маблунг, словно не слышал вопроса, — вчера мне донесли, что он был убит — тот самый проклятый адан, что прикончил Саэроса.
Повисла тишина. Лис лишился дара речи, услышав эту новость.
— Он к тебе очень привязался… Я решил, что ты должен знать, — снова заговорил начальник стражи, — теперь все кончено — Тугой Лук обрел, что искал…
Внутри у Лиса словно провели холодным лезвием. Даже дыхание перехватило. Он как рыба глотал ртом воздух, не в силах подняться с места. Дрожащей рукой он дотянулся до чаши с вином и осушил ее в два глотка. Маблунг поднялся со своего места и сказал, ставя на стол свою пустую чашу:
— Иди к себе сейчас, я прикажу тебя подменить. Мне нужно доложить госпоже.
Было лучше, чтобы никто не видел Лиса на боевом посту в таком состоянии — утром того дня в Менегрот пожаловала большая делегация наугрим Ногрода. Впервые за многие месяцы на лице Владыки Тингола вместо беспокойства отобразилось торжество. Он улыбался, гордо вскинув подбородок, на бледном лице рдел едва заметный румянец. Всем своим видом Таур Элу показывал, насколько пришедшие наугрим пришлись ко двору. Им отвели лучшие гостевые покои в огромном дворце и в честь их приезда королевский обед изобиловал умело приготовленными угощениями, подававшимися лишь по большим праздникам.
Пошатываясь, Лис кое-как добрался до своих покоев и рухнул на кровать, не раздеваясь, сняв лишь тяжелый пояс с прикрепленными к нему кинжалами и мечами. Он думал о своем наставнике, не веря в его гибель. Ведь он не успел научиться у Белега стольким вещам и знаниям, не рассказал ему всего, что хотел и сам не смог задать учителю и другу столько вопросов, ответ на которые хотел бы знать. Лис так и не спросил его о леди Галадриэль. Ведь это из-за нее Куталион так отчаянно бросался всегда в самую гущу боя, всегда стремясь быть там, где война, поближе к смерти. От этих мыслей у Лиса закружилась голова, и прошиб холодный пот. Он представил, каким адом, должна была быть жизнь всегда веселого, улыбчивого, любящего шутить, Белега, и мысли сами собой перенеслись в ту ночь, когда он понял, какое наслаждение приносит слияние тел.
Каждый вечер Тэран-Дуиль засыпал в отведенной ему комнате в королевских чертогах думая о Мирионэль. В его ночных мыслях тревога и страх смешивались с нестерпимым обжигавшим хроа желанием. Он ворочался на ложе, ища удобного положения, чувствуя как пульсирует там, под покрывалом, плоть и, сминая подушки, сжав в кулаках простыни, тихо стонал, вздрагивая и глубоко вздыхая, от не находящего выхода томления.
В ту ночь, как и в предыдущие, Тэран-Дуиль погрузился в сон совершенно измученным, с волосами, мокрыми от пота и гулко стучащим в груди сердцем.
Из сна его вырвал крик трясущего его за плечи Саэлона:
— Просыпайтесь, браннон! Во дворце тревога!
Они жили в своем маленьком форте на Одиноком Холме и та скудная информация, которую сыновья Феанора получали из-за его пределов, не могла удовлетворить потребность в ней Маэдроса и его братьев.
Вернувшийся из Нарготронда гонец сообщил, что там ничего не знают о судьбе Тьелпе. Было известно, что он в составе отряда, ведомого кузеном Артаресто, воевал в рядах Западной Армии Нолдарана Финдекано. Из боя он не вернулся, как и более чем две трети тех, кто был в отряде Ородрета. Услышав эти новости о сыне, Куруфин метался по крепости как умалишенный. Все эти годы он изводил себя мыслями о Тьелпе. Не мог простить себе его потери. Теперь уж кто знает, как все завертелось? Эта синдарская ведьма, ублюдок Финдарато, его святоша братец Артаресто, толпа горожан, и влюбленный Турко посередине. О Турко Куруфинвэ думал со злобой, тесно переплетенной с другим чувством. Красавчик Турко — ему бы родиться девой, но нет, угораздило же появиться на свет мужчиной, как и он, Курво. Пятый сын Феанора любил Келегорма. Одно дело — любить жену, его Вэнлинде была среди самых прекрасных дев нолдор, и совсем другое этот смазливый старший брат, казавшийся младше его. У Курво, как у их отца, мужественность была написана в глазах и била из всех пор на теле, а Турко был много нежнее по натуре, пошел в мать. Он вздрагивал и мелко дрожал, когда Курво обнимал его сзади, прикасаясь к самым чувствительным местам его совершенного тела, сминая одежду, шепча в осанве горячие слова, зарываясь лицом в крупные золотые кольца его пышных кудрей. Его прекрасный Тьелкормо стонал, умоляя «Еще, еще, ну же…» доводя до исступления и так терявшего всякий разум Курво. Он был его бесом, личным Проклятием и его ненаглядной красой, и тоской, и самой гибельной страстью, без которой он не мог жить. Чувствовал, что не мог.
Морьо, товарищ их детских игр, с которым поначалу они были неразлучны, проводя втроем свободное от учебы в мастерской отца время, постепенно, то ли почувствовав что-то, то ли тоже обнаруживая характер одиночки, отделился от них, став больше общаться с их старшим.
Они повзрослели, но Турко по-прежнему льстило такого рода внимание брата. Он тоже тянулся к нему, бессознательно выбрав Курво себе в любимцы. Они еще в детстве научились говорить в осанве. И это настолько увлекло обоих, так им нравилось, что уже, будучи юными квенди, и потом, во взрослом возрасте, здесь, в этих холодных негостеприимных землях, они мало разговаривали. За них говорили их мысли. Особенно ему нравилось разговаривать с Турко, когда они уезжали вдвоем на охоту, взяв с собой лишь нескольких гончих из его огромной своры. Ночевали в лесу, в палатке, и Турко жарко обвивал руками его шею, прижимался к нему, улыбаясь, называя его ласковыми словами, прося как всегда новую подвеску, сережки или уздечку для коня.
Курво всеми силами поддерживал внешние приличия. Его мрачный характер одиночки и привычка к работе в кузнице и без того не привлекали толпы собеседников и знакомых. А Турко мог приходить и приходил, приносил ему коймас*, воды и фруктов. Раз по весне он принес ему венок из цветов ниэнинкве*, счастливо смеясь, надел поверх кожаного ремешка, которым Курво удерживал волосы, работая в мастерской, и произнес серьезным голосом, заглядывая ему в глаза: