Ни в одной хронике не сохранилось упоминаний о союзе между мужем из эльдар и смертной женой. Такие союзы были противоестественны, поскольку противоречили законам и обычаям звездного народа. Но не только традиции и жизненный уклад Перворожденных не позволяли им вступать в браки с женами из эдайн: непреодолимым препятствием был для мужчин эльдар, какими их создал Творец, страх испытать боль от невозвратной потери любимой, с которой не будет встречи в залах Мандоса, ни в Арде Возрожденной. Как известно, души Второрожденных отправлялись в небытие, из которого не было возврата. Даже самые мудрые из эльдар не могли сказать, какую судьбу уготовил душам умерших эдайн Единый. А раз не было известно случаев союза между эльда и аданет, то не было на Арде и детей, чьим отцом был бы муж из Перворожденных, а матерью — смертная.
Мирионэль не находила себе места, ожидая возвращения дядей из похода в Арверниэн. В мучительном ожидании прошли уже три дня. Они все не возвращались. И сейчас дочь Морьо сидела в рабочем кабинете отца, в последние десятилетия служившим дяде Нельо, и пыталась писать письмо Лису. В своем послании она просила нареченного приехать к ней, объятая тоской и недобрыми предчувствиями. Что могло задержать их там? Какой прием уготовила им Эльвинг Дориатская?
Лис обычно всегда чувствовал даже на расстоянии ее настроения и переживания и приезжал, несмотря на предостережения своего отца, с небольшим отрядом сопровождения всякий раз, когда любимая нуждалась в его поддержке. И всякий раз он просил Мирионэль уехать с ним в Нан-Эльмот, получая мягкий, но непреклонный отказ. Она говорила, что не хочет расставаться так скоро с братьями отца, ее семьей, что как только Лорд Орофер решит отправляться в путь, она уедет с ними, навсегда распрощавшись с теми, кто в течение многих лет был ее защитой и опорой среди бесконечных войн, смертей и лишений. Братья отца были ей дороги. Лис мечтал сам стать для Мирионэль тем, кто будет ответственен за нее и их совместное будущее. Он, отчасти благодаря отцовским увещеваниям, начинал верить в возможность счастья в неизвестном краю за цепью Синих Гор. Если рядом будет его возлюбленная, то никакие лишения и возможные невзгоды не будут страшны им. Кроме того, есть отец, мать, верные оруженосцы и слуги, есть народ его отца, Лорд Амдир и его народ — они не останутся один на один с новыми землями.
Орофер торопился завершить подготовку к началу похода до начала очередной войны, которое предчувствовал, и о котором говорила Галадриэль в своих пророчествах. Сама дочь кузины Эарвен и Серебряный Лорд также собрались присоединиться со свитой к Лорду Амдиру. Это решение мудрой племянницы еще больше укрепило его в правильности сделанного выбора.
Войдя в покои жены, Лорд синдар, как это часто случалось, замер на миг в дверях, чтобы привычно окинуть взглядом фигуру леди Нифрелас: длинные светло-русые мягкие волосы, нежно-розовую, с золотистым оттенком кожу лица и рук, соблазнительные линии тела, едва заметно угадывавшиеся под слоями тяжелого атласа и бархата ее расшитых драгоценной вышивкой одежд, и маленькие ножки в легких сапожках, украшенных самоцветами, бусинами и серебряными бляшками. От сапожек из-под подола ее платья виднелись только чуть заостренные носы из темно-зеленого атласа, поблескивавшие серебром. Она сидела, склонившись над вышивкой верхней одежды мужа из драгоценной парчи. Под руками леди Нифрелас на камзоле Орофера насыщенного изумрудного цвета расцветали золотые и нежно-оранжевые бутоны полевых цветов.
— Мой лесной цветок, — Орофер сделал паузу, выжидая, пока она поднимет на него глаза цвета молодой листвы, — я пришел к тебе с радостной вестью — все готово для начала похода! Через два дня мы сможем отправиться в путь. Знаю, моя леди, как не по душе тебе долгие путешествия, но надеюсь, это сможет скрасить неудобства от жизни в дороге, — он вытащил из-за пазухи небольшую резную коробочку, открыл ее и, приблизившись, с легким полоном протянул супруге — внутри были редкой красоты небольшие серьги из белого золота с крупными изумрудами. Эта безделица принадлежала его матери, благородной Лейтиан, которую Орофер, воспитанный отцом и отчасти Торил Мелиан, совсем не помнил.
Нифрелас медленно протянула руку за подарком, отложила работу, поднялась на ноги и встала рядом с мужем. Орофер видел, что она довольна этим жестом. Его леди он научился понимать по тому, как она двигалась, поворачивала голову и взглядывала в его лицо, для того, чтобы прочесть мысли супруги, ему вовсе не нужно было использовать магию или госанна.
— Здравствуй, мой господин, — она опустила глаза, румянец постепенно загорался на свежих щеках дочери Ленвэ. — Я примерю их сегодня вечером, благодарю тебя, — не поднимая взора, сказала она, слегка поклонившись.
Голос чуть слышно дрожал.
Орофер чувствовал, что она вся трепещет, словно лист на ветру, и этот трепет, подобно мысли в госанна, передавался его хроа.
— Это верно — я не питаю любви к далеким путешествиям, — продолжала она, пугливо поднимая глаза на мужа и перебирая тонкими чуткими пальчиками маленьких рук, — но сейчас все иначе. Мы должны идти на восток, там будет твое королевство. Ведь наш народ признал тебя его Владыкой, — и она обольстительно улыбнулась, — А в будущем и наш сын сможет разделить тяжелое бремя власти.
Произнеся это, Леди Нифрелас прикрыла в блаженном ожидании свои прозрачно-зеленые глаза, ее длинные ресницы подрагивали, дыхание почти прервалось, а на мягких губах блуждала улыбка. Орофер взял в свои ее маленькие ручки, слегка сжал их, приблизился вплотную к ней, и коснулся губами самого края острого розоватого ушка супруги.
— Лис отправился за своей невестой к изгнанникам, Саэлона я отослал отдавать последние распоряжения перед началом похода, — шептал он на ухо стоявшей перед ним в полуобморочном от возбуждения состоянии жене, — Мы одни в замке, не считая прислуги… И я наложил чары на дверь, — с этими словами он нетерпеливо потерся о ее одежду, давая понять, как велико уже охватившее его желание.
Обнимая тонкую талию прильнувшей к нему супруги, Орофер думал о том, что сейчас снимет с нее сапожки, и его взору предстанут прекрасные, нежные, изящные ступни, щиколотки и лодыжки его леди, и что вскоре он сможет скользить руками вдоль ее стройных ног, до самого места их соединения…
На этот раз зачитанное на центральной площади Арверниэн послание-ультиматум от Маэдроса не было оставлено без ответа. Когда принесшие его парламентеры феанорингов, пятясь, спешно покинули их шатер, Маглор рывком развернул пергамент и, пробежав глазами текст, чувствуя, как мучительно начинает гореть лицо, тут же молниеносным движением скрутил его обратно, в надежде, что Нельо не попросит прочитать его.
Он ошибся. Хоть его брат и был калекой, а все же, быстрота реакции и ловкость в сочетании с высоким ростом помогли ему вырвать из рук Канафинвэ бумагу.
Макалаурэ в отчаянии следил за тем, как меняется выражение лица старшего, по мере того, как его глаза двигались по тексту. «Кто же надоумил ее так написать?! Морготовы упрямцы…» — просвистело в голове Кано. Не успел он открыть рот, чтобы хоть как-то оправдать откровенно оскорбительный тон ответного послания, как Нельо, отбросив скомканную бумагу в сторону, крикнул: «За мной!», и, вылетев из шатра, понесся в ту сторону, где были привязаны лошади.
— Что ты стоишь как каменный?! Прикажи трубить к выступлению, живо! — кричал Маэдрос на кого-то из его свиты.
В Арверниэн их ждали. Смешанный отряд из синдар Дориата и нолдор Гондолина, фалатрим и бывших жителей Нарготронда выступил им навстречу. Силы были неравны. В отряде феанорингов было около трех тысяч бойцов, а защитников Арверниэн было около тысячи и вооружены они были значительно хуже, чем отборная конница Первого Дома. Однако в ходе стычки многие из отряда сыновей Феанора покинули поле сражения, кто-то даже перешел на сторону героических защитников поселения Эльвинг. Этим они только распалили злобу Маэдроса, который со своей верной свитой таких же, как он, высоких, широкоплечих квенди со стальными мускулами и на огромных жеребцах, пышущих паром из ноздрей, врубался в ряды воинов противника, как обезумевший. С тыла его прикрывал Маглор. В минуты схватки Макалаурэ превращался в Кано, второго сына Феанаро, мастерски владевшего мечами, метательными кинжалами, секирами и звездочками. Кано будто усыплял в себе ранимого, вежливого и ласкового Макалаурэ, отрешаясь от обстоятельств и просто думая о том, как, когда и каким образом он лишит жизни своих противников.