— Аш назг… аш назг… — почти беззвучно шептали тонкие, красиво вырезанные, губы.
Гортхаур Жестокий сидел в широком, обитом бархатом, кресле своих покоев, в своем замке, называемом эльфами Барад-Дур, в оглушительной тишине, бессильно сложив руки на коленях и глядя из-под полуопущенных век на унизанные дорогими перстнями тонкие нежные пальцы. Взгляд его замер на Едином Кольце, что поблескивало на безымянном пальце правой руки. На миг в его памяти блеснуло и новое имя, полученное от эльфов в битве у стен Имладриса, — Таурон, что значит «Ненавистный». Все кончено теперь — никогда не править ему бок о бок с любимым нолдо на этой земле.
А когда Тано вернется, когда сумеет вырваться из-за грани мира, то даже не вспомнит о нем, о Таирни, а сам Артано неминуемо предстанет перед судом Валар в круге судеб. Рано или поздно предстанет, он это точно знал. Что-то они ему скажут? Верно, посадят на цепь и заклеймят, словно бестию. Эльфы Валимара будут пугать его именем детей.
Вот и все… И сказать нечего… И отрезаны все пути обратно. Не видать теперь ему Валимара, пока он жив. Никогда больше не придет он в мастерскую к Ауле, никогда не встретит на пороге Йаванну, бросавшую на него голодные взгляды, никогда им с Курумо — приятелем по несчастью быть в учениках у Валы Ауле, больше не сбегать тайком из кузницы в Тирион, на очередной веселый праздник нолдор.
Артано покачал головой, рот его искривился в скорбной гримасе горькой усмешки. Хотелось плакать. Тано, когда увидел его, рыдавшего от счастья, по своем возвращении из плена и заключения в Валимаре, говорил, что он, Артано, — жалкая плакса. Тано был прав.
Трандуил с отрядом, оставив Амрота во владениях Лорда Келеборна, возвратился в Эрин-Гален. Вступив в земли Рованиона и проезжая мимо Амон Ланк, вблизи от которого стоял замок отца, принц Зеленолесья спешился и решил взойти на Голый Холм, чтобы с него обозреть лес, уже долгое время бывший его домом.
Амон Ланк был самой высокой точкой Зеленолесья. По непонятной причине на нем ничего не росло, кроме невысокой травы. Никаких деревьев, ни кустарников. Здесь было хорошо тренировать навыки боя, подставив ветру голову и грудь, вдыхая свежий холодный воздух.
Принц Эрин-Гален, очутившись на вершине холма, какое-то время осматривал с него кроны растущих внизу деревьев и обозревал далекие пики Мглистых Гор, наслаждаясь ощущением свободы и дувшего здесь, на высоте, сильного западного ветра. Затем он достал из ножен парные мечи, с которыми был неразлучен во время походов, и сделал несколько выпадов, воображая, что перед ним невидимый постороннему глазу противник. Он убедился, что не столько его разум, сколько руки и все тело, помнят те приемы двумечного боя, что так восхищали его в исполнении князей голодрим и воинов из их свиты столько лет назад, что, казалось, все это случилось когда-то не с ним. Нет, Трандуил не потерял сноровки, с все нарастающей удалью, граничащей с яростью, он закручивал в причудливые петли свои мечи, вращая кистями рук, разминая их. Необходимо было высвободить накопившуюся злость на судьбу. После такой интенсивной тренировки он предстанет перед отцом, усталый и спокойный, и ему будет легче рассказать о произошедшем в Лотлориэне и намного легче безмолвно выслушать отцовские упреки и отповеди.
На удивление, Орофер не разозлился на сына, узнав о причине его отказа следовать за воинством под командованием Келеборна. Фактический срыв помолвки с Келебриан и оказавшиеся под угрозой дипломатические отношения с Южным Лориэном волновали его гораздо меньше, чем сообщенные Амдиром вести о неизвестных воинах, перекрывших проход в Имладрис. В купе с поступающими каждодневно от разведки донесениями о замеченных то тут, то там, орочьих ватагах, это означало одно — назревала новая затяжная война.
«Невероятно! — думал со злостью Орофер — Эти голодрим, придя сюда, опять умудрились развязать войну с неизвестным врагом. Неизвестным, но могущественным врагом…» Что-то подсказывало Владыке Зеленолесья, что здесь не обошлось без вмешательства разудалой интриганки Галадриэль. Дочка кузины Эарвен всюду поспевала совать свой аккуратный, очаровательный носик, вынуждая владык эльдар жертвовать жизнями многих воинов из-за сплетенных ею интриг.
Как обычно, оказавшись в сложной ситуации из-за недостатка сведений о происходящем за пределами его королевства, Орофер отправил гонца с письмом к Амдиру. А что еще оставалось делать? Его дорогой друг и гвадор был ближе всех к театру военных действий. Орофер сомневался, что Амдир поддержит Келеборна в намерении пройти с войском через Морию, к Имладрису, но был уверен, что Надежда зеленых эльдар и авари располагает наиболее свежей и точной информацией о том, что происходит сейчас за Мглистыми горами.
Ее, уже полумертвую, обнаружила ворвавшаяся в помещения дворцового комплекса Ост-ин-Эдиль личная стража Гил-Галада. Приди они на несколько мгновений позже, им не удалось бы застать ее в живых.
Мирионэль была оказана первая помощь. Нашедшие ее приближенные Нолдарана подивились ее жизнестойкости и внутренней силе, какую можно было встретить лишь в тех, из Первого Дома, о которых при дворе Эрейниона упоминать было не принято, хоть многие из опытных, старших воинов и помнили лордов Нельо и Кано.
Осторожно взяв казавшееся худым и хрупким тело девы на руки, один из приближенных Гил-Галада попросил осматривавшего помещение кузницы напарника:
— Дай твой плащ, надо укрыть ее.
— Вот, бери, — снимая с себя плащ, отвечал тот с готовностью, — неси ее к главному целителю, а я закончу здесь, — он рассматривал покрытый кровавыми пятнами каменный пол.
— В этот раз обошлось, — говорил главный целитель войска Нолдарана личному помощнику, перевязывая легкую рану плеча одного из воинов их отряда, — раненых мало и ранения пустяковые.
— Да, господин, — отвечал помощник, склонив голову и протягивая целителю очередной, скрученный в валик бинт, смоченный в целебном растворе для заживления ран.
Они расположились в просторном помещении, выполнявшем роль обеденной залы в палатах Келебримбора. Эхо от каждого движения или малейшего шума гулко разносилось здесь, меж опрокинутых стульев и кресел, огромных разбитых ваз и чаш, чьи осколки покрывали пол, сорванных со своих мест тяжелых портьер и газовых легчайших штор, теперь валявшихся смятыми по всей комнате.
— Менелион! — послышался за дверями крик одного из приближенных Владыки.
Главный целитель поднял голову:
— Входите! — громко отвечал он.
Двери распахнулись, и в залу вошел, знакомый ему еще со времен службы на Амон-Эреб, опытный разведчик Арассэ. Он нес на руках тело, завернутое в плащ.
— Она еще жива, — проговорил Арассэ, ища глазами, куда можно было положить ношу.
— Она? — удивленно переспросил Менелион, расчищая место на обеденном столе и накрывая его поднятой с пола тканью портьеры, — Вот сюда, вот так.
Он замер, словно пораженный громом, всматриваясь в черты бледного лица лежавшей перед ним избитой и до крайности истощенной девы.
— Великие Валар… — прошептал Менелион.
В последующие дни главный целитель Нолдарана Эрейниона почти не отходил от Мирионэль, на сколько его заботы позволяли ему это, стараясь отправлять вместо себя помощника и прочих, подчинявшихся ему рядовых целителей, бывших при отряде.
Леди Мирионэль очень медленно поправлялась и, видя улучшение, Менелион старался еще усерднее, готовя для нее лимпэ, обрабатывая заживляющим раствором страшные кровоподтеки на плечах и раны на лице, очищая и перевязывая царапины и ожоги, словно от раскаленных пальцев, на груди и животе, шепча исцеляющие заклинания. Он сам кормил и поил ее, давая пить придающий сил напиток и подобие жидкой каши из злаков и сушеных фруктов.